Книга Ловец акул, страница 337 – Дария Беляева

Я как-то по-другому, может, по-настоящему понял, что такое убийца, и как происходит убийство.

А некоторые звуки, которые Стинки производил, можно было даже назвать смешными. Казалось, он играет в конячку, фырчит, там, по-всякому, всхрапывает.

Папа, папа, покажи коника!

Я старался не потерять концентрацию, и поэтому иногда, когда ощущения становились слишком уж интенсивными, начинал думать о бутербродах с вареньем, таких, как в детстве.

Вкуснейшие бутеры из белого хлеба, думал я, с вишневым, деревенским вареньем, поверх тоненького слоя маслица еще, совсем идеально.

Я еще порадовался, что Стинки повернут ко мне спиной. Во-первых, он не мог ударить меня по голове. То есть, пару раз пытался, но промахивался, руки слишком плохо его слушались, а глаза не видели, куда бить. Во-вторых, я не видел, как лопаются от напряжения сосуды в его глазах, какими цветами наливается его лицо.

Когда он обмяк и затих, я прекратил орать, но еще некоторое время давил его, чтобы убедиться — правда умер, не притворяется.

Потом я взял пассатижи, перекусил проволоку, подвигал ногами (конечно, больно), поцеловал золотую цепь и снова надел ее.

Как-то Марк Нерон мне говорил, что греческая поэтесса (и вроде бы лесбиянка) Сапфо говорила такую вещь: золото неуничтожимо, ибо оно — дитя Зевса.

Хорошо получилось с золотишком. Пусть еще кто-нибудь мне только скажет, что цацки бесполезны. Древнегреческие кобелы вот знали толк.

Почему-то я не спешил. Наоборот, подумалось: теперь не так и обидно умереть, жару-то я им задал.

Я позаимствовал у Стинки пистолет, проверил, заряжен ли он, встал (одна нога ходила хуже другой, передвигался я, как зомби, и через дикую боль), сплюнул кровь на Стинки и снова сел на стул. Стинки я пнул, чтоб не мешался.

Я так и не посмотрел на его лицо. Говорят, у удавленников рожи жуткие.

— Давай, — прошептал я. — Последний рывок.

И я заорал, что было сил, как резанный, как бешеный, как не знаю, кто.

Я сделал паузу, за стеной послышались шаги Стретча (легонькие, их просто было отличить от шагов Фэтсо), Стретч пару раз стукнул в стену, и я снова заорал.

Через полминуты голова Стретча показалась в проеме.

— Блядь, Вась, заткни его!

Ого, мы со Стинки тезки, значит. Я сидел на стуле, Стинки лежал на полу, Стретч моргал и щурился, растерянный спросонья, и прежде, чем он что-либо понял, я выстрелил ему в лицо.

Потом я рванул под стол и несколько минут со страхом ждал выхода Фэтсо. Вот он-то был ко всему готов, он-то понимал, что происходит.

Фэтсо ко мне не шел, и я подумал: какая хитрая стратегия. В конце концов, я переступил через Стретча и аккуратно поковылял в кухню-прихожую. В темноте и от постоянной боли все контуры предметов казались угрожающими. Фэтсо не было.

Я пару минут постоял у двери, пытаясь услышать хоть что-нибудь. Смешно будет, подумал я, если ты, сука жирная, меня перетерпишь. Наконец, я распахнул дверь, но Фэтсо нигде не было. Вернее, на самом-то деле, он был, просто вовсе не там, где я ожидал его увидеть.

Внушительный белый ком одеяла вздымался и подрагивал. Я аж умилился.

Во лошара, называется, зассал, как пятилетка. Нога в тяжелом черном ботинке показалась из-под одеяла и тут же вернулась обратно.

Я выстрелил три раза. На удачу, так сказать. Мне хотелось дать пареньку шанс.