Книга Ловец акул, страница 365 – Дария Беляева

Вечером она пришла ко мне и сказала:

— Как я понимаю, ты все решил давно.

Давно решил, но ничего не знал.

Я кивнул.

— Я вас обеспечу до конца жизни. У вас будет все. Но не люби меня больше, и он пусть обо мне ничего не знает.

Саша смотрела на меня, как на идиота. Потом она сказала:

— Не надо перекладывать с больной головы на здоровую, Вася.

Я так и не понял, что она имела в виду.

Ночьюя слушал, как они с Марком дышат, и думал, почему все-таки Антверпен? Почему, например, не Майами? Не Нью-Йорк? Почему не Амстердам? Не Копенгаген?

Да потому, что часть меня, тупая и детская, все надеялась, что, когда вырастет мой Марк, он встретит Неронову Свету, они полюбят друг друга, и у них будет семья, и между нами с Нероном останется что-нибудь, кроме крови.

Тупо это, конечно. А мне оставалось только всеми силами забывать, что у меня есть ребенок, что есть женщина, которую я люблю.

Ну и нормально. В мире всегда что-нибудь такое происходит, Саша сама говорила. Облом на обломе.

Когда я начал заниматься поиском квартиры, Саша не спорила, когда я занялся документами, она сказала:

— Ты делаешь большую глупость.

Но у Саши была чудесная привычка жить своей жизнью и не лезть в чужие дела. И как бы она меня ни любила, не стала бы она в этом копаться, в том, что я для себя открыл. Ну, и в себе.

Если б я ей объяснялся, пришлось бы говорить, что я убил Нерона, но она и так, я думаю, все знала.

С квартирой дело затянулось, с документами тоже все не очень быстро продвигалось, и я почти перестал верить в то, что, в конечном итоге, они уедут. В тот день, когда я увидел Сашин вид на жительство, у меня сердце защемило и все такое.

Ну, бля, подумал я, теперь точно все.

В ту ночь мы с ней так трахались, так кричали, так кусались, словно нам одинаково хотелось ничего друг от друга не оставить.

Потом, снова ласковая, она лежала головой у меня на груди и ничего не говорила. За окном было уже совсем светло.

— Ты все собрала? — спросил я.

— Да, — ответила она и спросила. — А ты обо всем подумал?

— Да, — ответил я.

И вот следующей ночью, после нашей бессонницы от любви, после всех дневных хлопот, я снова оказался в Шереметьево. Теперь я провожал не жену и дочь друга, а свою женщину и своего сына. На Марке была страшно смешная шапочка, выглядел он в ней таким додиком.

— Давай, любимый мой пиздюк, — сказал я. — Расти большим.

Сашу я крепко поцеловал в губы. Но мы еще долго стояли молча и втроем. Я их с мясом от себя отрывал, чтобы счастливее были.

Я сказал:

— Деньги будут, не переживай.

— Меня не волнуют деньги, — сказала она.

— Он маленький. Тебе нужно дома сидеть, вон, науку делай.

Я почесал башку, а потом глянулна перевозку.

— Про Горби сама все знаешь.

Горби иногда мяукал, напуганный непривычным светом и запахом аэропорта, я волновался, как он перенесет полет.

— Сейчас Гриня подойдет и идите на регистрацию, — сказал я. — Он в Антверпене вам поможет и поедет через недельку, да?

— Ты уверен?

— Про Гриню?

— Про Горби.

Я помолчал.

— Да, — сказал я, наконец. — Уверен. Горби мой друг. Пусть у Марка будет мой друг. Если что-то дарить, то друга, да? Тем более, раз уж я с вами расстаюсь, так и кота под шумок надо от себя отодрать.

А то кто его будет кормить, когда я откинусь?

Господи, подумал я, как же пусто будет в моем доме. Снова объявили регистрацию на рейс, уже в третий раз. Я поцеловал Марка в щеку, он мне улыбнулся.