Книга Ловец акул, страница 49 – Дария Беляева

Вообще ехать было сложно. Не поспать — не устроишься никак, да еще дальнобои то и дело гудят, и гусыни мои иногда как подымут ор, то смеются над чем-то, то ругаются. Все они, вне зависимости от образования, были наглые, пробивные тетки — то ли стали такими, то ли такие только и решаются. Они не стеснялись демонстрировать всей трассе голые жопы, матюгались еще почище меня и пили, как лошади. Даже кардиохирург.

Иногда затягивали песню, и вот в этом тоска такая поднимала голову, тягучая бабья печаль, и казалось, что не в вонючем мы автобусе, а в старой повозке, и кони тянут нас по грязище, по узкой дороге между лесов и полей, и ничего со времен Некрасова не поменялось в этой жизни.

Ехали невозможно долго, тошнота у меня к горлу как подкатит — потом отойдет, будто волны у моря, прилив-отлив, и все такое. К концу поездки я был в невменозе полном, по-моему. Ну в меньшем, чем инженер Алеша, конечно, он-то просто пялился в пустоту, как конченные мужички в дурке.

А бабы ничего, бабы держались. Даже в моей Ириночке с ее темными, смоляными косами и грубоватым южным акцентом что-то было не девчачье, а бабье, простецкое, как хлопковые трусы, которые я с нее стянул в первую гостиничную ночь.

Самый ад на границе начался. Стояли мы там хуй пойми сколько, а холодно же, в носу сопли гремят, уже и горло дерет, а погранцы все мурыжат и мурыжат. Когда дурында эта едет, от нее хоть какое-то тепло в салоне, а как стоим — так морозильник. Зато водочка холодная была, это да. Ей и согревались. Из таких автобусов, как наш, на польской границе образовалась очередь. А куда ж без очереди?

Мы с Ириночкой выходили покурить, но погранцы нас обратно загоняли. Наши еще ничего — отщипнули у нас денюжку и все, гуляйте теперь!

У польских надобыло декларацию заполнить, там же они продавали поддельные приглашения, но так навариться им было мало — они хотели еще денег и много. Жадные, пустоглазые суки-пшеки готовы были держать нас в холодном автобусе до бесконечности, пока нужную сумму не наберем. С миру по нитке — набрали, проехали два метра, и тут меня накрыло — я же за границей, как далеко я забрался на запад.

Я Ириночку спросил:

— У тебя нет ощущения, что ты в другом мире? В космосе даже, а?

Она хрипло, совсем по-взрослому (хотя была меня на два года младше) засмеялась.

— Смешной ты такой, веснушчатый.

— Сама ты, — обиделся я, а Ириночка выставила коленкой ко мне красивую ногу, видимо, чтобы нас помирить.

Как началась польская сельская местность, так я сразу охуел. Домики там были краснокрышевые, не такие разъебанные, как у нас. Вы знаете эту тоску русского деревенского дома? У него даже окна, как грустные глаза, и в глазах — кресты, рамы эти. В Польше не было такого, домики казались даже веселыми, но какая унылая была природа. Вот эта тоскливая серость балтийская, размазанность акварельная, в этом всем была печаль, но другая. Еще снег пошел такой мокрый, с дождем фактически, дорогу вообще в говно разнесло, так что про русские дороги я с тех пор слушать не могу. Мы с инженером Алешей толкали жирный зад нашего автобуса, пока колеса неистово молотили снег, и серая вода летела мне в лицо, но почему-то это заставляло меня смеяться.

Варшавские гайцы лютовали почище наших, раз остановят, два остановят — ото всех этих непредвиденных обстоятельств путешествие наше растягивалось резинкой.