Книга Болтун, страница 143 – Дария Беляева

А потом случилось то, чего я и ожидал. Пока Октавия смывала с себя прошедший день в душе, мы с Гюнтером перетаскивали из чего-то вроде гигантской кладовки вещи, чтобы превратить ее в гостевую. За коробками, не тронутыми со времени переезда Гудрун, скрылась даже кровать. У всего здесь был пыльный запах нежилого, почти приятный, прохладный аромат забытых вещей.

Коробки так и не были распакованы.

— Это все хлам, — сказала Гудрун. — Надо бы выбросить. Может выбросишь?

— Ты маскируешь лень за гостеприимством.

— Даже не пытаюсь.

Открывшаяся после исчезновения коробок комната показалась мне почти уютной. Маленькая, нетронутая после расставания с предыдущими хозяевами, и оттого старомодная комнатка с прозрачными, как невестина фата, занавесками и большим шкафом с блестящими ручками в форме цветочных бутонов.

Я был уверен, что эта комната понравится Октавии. По крайней мере, больше, чем подвал, в котором мы провели предыдущую ночь.

Когда Октавия, наконец, покинула душ, я сменил ее и провел под струями горячей воды довольно много времени, рассматривая живописные пятна ржавчины, окружившие пасть сливного отверстия. Кафель кое-где дал трещины, но даже потеряв свою целостность, сохранял некоторое очарование,в основном благодаря маленьким цветам, оживлявшим его белизну.

Я был рад увидеть моих друзей, и настроение мое поднялось, а когда я, чистый и этим довольный, вышел из душа, я понял, что наступила настоящая ночь, когда все разошлись, и уединение с прохладой дают отстояться дневным впечатлениям, приводят мысли в порядок.

Дом сохранял тишину, пока я стоял на месте, но каждый мой шаг откликался нежным поскрипыванием половиц. За окном поднялся ветер, и я подумал, что же ты за май такой, а?

Октавия лежала на кровати и что-то записывала. Она прикусила губу, на лице ее замерло сосредоточенное, вдохновленное выражение. Я сел рядом, заглянул через ее плечо.

— Что ты пишешь?

— Свои впечатления. Потом я соберу их социокультурный проект. Может быть, это будет роман. Или монография.

Я скользнул взглядом по строчкам, а потом она передала блокнот мне в руки.

О доме было написано очень метко: застарелая, пыльная горечь, сублимированная тоска и драма. Я с интересом прочитал о том, как увидела сегодняшний день она — у нее осталось много сложно оформленных мыслей и много трагической красоты леса, который вскоре все здесь поглотит.

— Я бы хотел, чтобы ты продолжала это писать. По-моему, получается очень красиво. У всего этого есть ритм. Выходит что-то вроде песни.

Я водил пальцем по строчкам, впитывая то, что она чувствовала, когда давала им появиться на свет. В написанном ей была свобода и откровенность, которых никогда не было в ней самой, это была отчужденная от нее часть, которую я любил, как в прошлом любили отсеченные локоны или отданные украшения люди, расстававшиеся навек.

— Тебе вправду нравится?

— Это то, что я хотел бы прочитать.

Она обняла меня. На Октавии была старая ночная рубашка Гудрун, узкая ей в груди и наделенная некоторым количеством заплаток. Выглядело так, словно дешевая ткань причиняет ее телу некоторые физические страдания. И я подумал, смогла бы она быть со мной, если бы я был никем?

Ответ у меня был, и оттого я любил ее еще сильнее. Октавия обняла меня и поцеловала в лоб. Я вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, который не может ошибиться так, что его перестанут любить.