Книга Болтун, страница 150 – Дария Беляева

И было их великое множество. Я верил, что мир можно перезапустить, но для начала его нужно было починить. Как машину. И тогда можно будет преодолеть даже смерть.

Ответ не сразу пришел мне. Я не мог заснуть от скрежета шестеренок под землей, не мог заснуть, потому что знал, что каждый день повторяется одним и тем же способом. Я должен был изменить все. Мне стоило найти точку приложения.

Если ломается машина, нужно заменить детали. Нужно вытащить старые и вставить новые.

Мир был таким, потому что именно так его видели люди. Принцепские чиновники, моя Октавия, скроили его на свой лад, так я себе это представлял. Я слушал людей, выяснял, кто выставлял их из домов, лишал работы, отправлял на войну их детей.

И, вот парадокс, всякий раз оказывалось, чтоэто принцепсы самого низкого ранга. Никто из власть имущих не обращал на нас внимания, их мир вращался без наших жалких варварских жизней.

А те, кто жил здесь или в приграничных италийских землях, небогатые, незнатные, не слишком заметные — они делали все это с живыми людьми, ломали их жизни. Жестокость высших эшелонов власти была другой, она заключалась в дозволении. И долгое время я этого не понимал. Власть была для меня абстракцией, в моем искаженном сознании вы были огромными зверями, которые проходят мимо.

Я же хотел убрать зловредные механизмы.

Все началось с одного из мелких служащих, подписавших приказ о выселении двух одиноких старушек, сестер, бывших помощью друг другу. Они мне нравились, и я хотел что-то исправить для них. Они назвали мне его имя, которое тебе ничего не скажет, с людьми столь низкого пошиба ты никогда не общалась.

Я долго думал, каким образом можно было справиться с этой ситуацией. Как ты понимаешь, я не мог быть чиновником, не был служащим, не имел никаких связей. Мое существование документально вообще в последнее время не подтверждалось.

Я понял, что нужно его убить. Я понял, что когда я вытащу достаточно винтиков из машины, она остановится. Она перестанет перемалывать человеческие жизни, она замрет.

Я хотел, чтобы она замерла, я был готов на все. В первый раз я планировал «изъятие», как я это называл, очень долго. Человек этот не имел охраны, и у него не было машины. Он ходил в компаунд одной и той же дорогой, не всегда просматривавшейся. Были в моей жизни «изъятия» и сложнее.

Все оказалось просто: я перерезал ему горло. И даже оттащив его в овраг, я не понял, что натворил. На войне я страдал, убивая. Тогда я не чувствовал ничего. Я был механиком, а не убийцей. Я неумело вытаскивал куски железа из машины, которую ненавидел.

Его было легко подкараулить, легко убить, и в то же время всего этого оказалось недостаточно. Я не чувствовал, что дело завершено.

Мозг и глаза. Я вогнал нож ему в череп, потому что в мозгу содержалась программа, которую он выполнял. Программа, которой не должно было существовать. Поверь, моя Октавия, я не помню его лица.

Не помню ни единого ощущения. Я не садист, я не был занят смертью или ее осмыслением.

Я вытащил его глаз, потому что глазамимы видим мир. Чем меньше людей, даже мертвых, видели мир таким образом, тем меньше деталей оставалось у механизма. Реальность загудела, и мне показалось, что мир перестал меняться, он замер. А затем снова пошел.

Минус один, подумал я тогда, это начало.