Книга Воображала, страница 115 – Дария Беляева

— Что это? — спросила она. Грациниан засмеялся. Он достал из сумки на поясе нож с тонким лезвием, повалил сестру на землю и раздвинул ей ноги. Я увидела порезы, складывавшиеся в орнамент, схожий и одновременно иной, чем на флаконе.

Он оставлял на ней столько боли. Я почувствовала ревность и отвращение. Грациниан провел ножом по тонкой, беззащитной коже ее бедра. Узкая, неожиданно глубокая линия довершила часть орнамента, он словно сразу обрел художественный смысл, одна линия как будто изменила пропорции, и я увидела, что это красиво.

Что Грациниан творил на ней? Он оставил пару капель из флакона на ране, и сестра зажала рот, чтобы не закричать, от ее приглушенного стона взметнулась в негостеприимное небо пара лесных птиц.

— Как больно! — сказала она, и в голосе ее были слезы. Ощущение мгновенно отбросило назад поглощавшую ее пустоту. Обычно мне требовалось на это не меньше десяти минут.

Грациниан справился за несколько секунд.

— Я никогда не испытывала такой боли, — глаза сестры загорелись страстьюи надеждой.

— О, я не сомневаюсь, — сказал Грациниан. Он поцеловал ее, коснулся пальцами раны, надавил. Все это было в его понимании прелюдией, лаской. — Я несколько дополнил его. Было сложно, но я хотел добиться чего-то потрясающего. У меня получилось, правда?

— Оно жжет меня изнутри.

— Так и должно быть.

Некоторое время они целовались. Я смотрела на свои коленки, перепачканные в соке упавших ягод. Мне было стыдно, и в то же время я ощущала знакомую тяжесть внизу живота.

Насытившись лишь настолько, чтобы раззадорить аппетит, они явно не спешили приступать к главному, дразня друг друга. Грациниан слизал свежую кровь с ее бедра, сестра зашипела от боли, наверное капли жидкости еще оставались на коже, затем отстранился, вскочил на ноги.

— Ты невероятно разбираешься в ядах, — выдохнула сестра. — Я восхищаюсь этим.

— В Парфии это не такой уж редкий талант. А это, кстати, не яд. Если только у тебя не слабое сердце.

Сестра медленно прошлась рукой по своим ребрам, скользнула к животу, затем к груди. Грациниан медленно снимал с себя одежду, наблюдая за ней.

— Я принес тебе и еще кое-что. Чуть менее ценное.

Он прошелся по траве, поднял, валявшуюся там лисью шкуру. Наверное, бросил ее там, когда устремился к сестре, а я и не заметила. Шкура еще сочилась кровью, а изуродованная голова, лишенная нижней половины черепа, казалось, еще могла видеть и страдать.

Обнажившись, Грациниан накинул шкуру себе на плечи, испачкав свою золотистую кожу кровью. Движения его стали первобытно ловкими, притягательно опасными. Сестра завлекающе улыбнулась ему.

— А как же малышка Октавия? Неужели, мы никогда не возьмем ее третьей?

— Малышку Октавию не интересуют отношения, милый. Ее возбуждает быть в стороне. Пусть занимается своей наукой, хотя она была бы счастливее, если бы могла писать стихи.

Затем улыбка сестры стала холоднее.

— Ты ее не достоин.

Грациниан только засмеялся, запустил пальцы в остатки лисьего черепа, попробовал на остроту окровавленные зубы. И это отвратительное действо выглядело у него естественно и красиво. Он подмигнул сестре.

— Ты совершенно не боишься смерти, — сказала она. — Для многих даже видеть смерть — чудовищно.

Глаза Грациниана засияли.

— О, смерти яжду. Мы все возвратимся в мягкую землю, из чьих соков вышли когда-то. Разве не прекрасно возвращаться домой?