Книга Воображала, страница 116 – Дария Беляева

Последнюю фразу он сказал словно бы за мертвую лисицу, потешно двигая ее изуродованной головой.

— В таком случае, — сказала сестра. — Я попрошу у тебя кое-что.

— Проси осторожнее, любовь моя, потому что я выполню любое твое желание.

Если бы я только знала тогда, о чем они говорят. О, если бы я знала это, или если бы я не слышала этого разговора вовсе.

Все было бы лучше, мой дорогой, за все иное я бы себя простила.

В целом поездка была скорее приятной. Я взяла в аренду машину настолько неприметную, насколько возможно, и ехала по чудесной иллирийской дороге вдоль блестящего, как сапфир, под ослепительным солнцем моря.

Совершенно романтический пейзаж успокаивал меня. Я водила редко, но всегда с удовольствием. Согласно статусу мне полагался личный водитель, и я исполняла это немое требование, однако как только представлялся случай, я любила ездить по длинным, практически лишенным движения трассам, по замершим италийским артериям, ведущим в никому не нужные, почти заброшенные городки. Иллирия, где жизнь была тесно сгруппирована вокруг нескольких туристических центров, представляла собой идеальное место для автопрогулки, и я удивилась, как не додумалась до этого раньше.

В салоне чуть заметно пахло кожей и легким пудрово-апельсиновым освежителем, который напомнил мне о сливочном мороженом с цитрусовой глазурью. Я вдруг почувствовала себя отлично. Живот еще не мешал, и я вела машину с легкостью и удовольствием, какое возможно лишь на совершенно пустой дороге и лишь таким изумительно живописным днем.

Кондиционер в машине работал исправно, и я ощущала несовместимую с палящим солнцем за окном легкую прохладу. Дорога то поднималась выше, взлетая по выбеленным солнцем скалам, то шла вниз, но переходы были плавные, как и все в этом напитанном жизнью краю. Солнце следовало за мной своим золотым кругом и сиянием, упавшим на море. С другой стороны вздымались блеклые, уже утомленные начинающимся летом кипарисы и теснились друг к другу домики с рыжей шевелюрой черепицы. Все было прекрасно, и я знала, что живу ради таких часов, когда с совершенной ясностью осознаешь, зачем стоило рождаться на свет. Мне хотелось показать этот чудесный мир моему собственному ребенку, который, в тепле и тесноте моего тела, еще не знал о том, сколь чудесно будет море и сколь жарко солнце.

— Вот, мышонок, — сказала я. — Вот ради чего мы живем на свете. Ты увидишь.

Когда я обращалась к нему, а это случалось редко, то не зная, мальчик это или девочка, я называла его мышонком. Я не знала, почему выбрала именно это прозвище, оно просто казалось мне подходящим.

Я не сразу поняла, что радуюсь не только красоте вокруг, но и возможности сделать доброедело. Эта перспектива словно утоляла мой вечный голод. Мне было тяжело с собой — я была мелочной, излишне привязчивой, страдающей от вечно задетой гордости и от жутких желаний, одолевавших меня, я тосковала и грустила, раздражая саму себя, я не считала, что в достаточной степени владею искусством любви и все время нервничала. Я не нравилась себе, и мне было тяжело признавать, что я это я, как бы сильно я не менялась с годами, меня никогда не устраивал результат. Словом, если бы можно было быть кем-то другим, без сомнения я стала бы своей сестрой.

Быть собой мне не нравилось. Но только в моменты, когда я знала, что я нужна кому-то и что я действительно могу что-то сделать, я готова была простить себе все, я искупала свою вину перед самой собой и всем миром, и мне, наконец, становилось спокойно.