Книга Воображала, страница 156 – Дария Беляева

— Прекратите называть себя этими кошачьими кличками, хорошо? — сказала мама. Она снова вернулась к вышиванию.

— Мама, но там мой подарок, — сказала я.

— Октавия, позови Санктину. Я хочу знать, как она умудрилась положить туда что-то.

Тогда, помню, я почувствовала себя предательницей. Не нужно было говорить маме. Она запретила мне бывать в гостиной, а сестра дразнила меня, что я не могу забрать свой подарок.

А потом все забылось, и мой подарок так и остался лежать здесь. Может быть, он и сейчас меня дожидается, подумала я.

Все снова погрузилось в темноту, вынырнув из которой я увидела Эмилию и Северина. Они стояли на коленях, тесно прижавшись лбами к полу. Эмилия упиралась руками ровно в то место, где и поныне был, наверное, мой подарок.

— О, царь всех желаний, владыка внешнего и внутреннего, повелитель всего существующего и того, что жаждет существовать, пришедший из инобытия, яви нам свой лик.

Они бормотали, словно одержимые, казалось, они сейчас замертво упадут от страха. Но было в этом и свое удовольствие — кто еще может привести в мир бога? Кто может увидеть его?

— О, царь всех желаний, — повторяли они, и их голоса тоже искажались, уносились вперед, поднимались вверх и тонули внизу. Больше не было законов, больше ничего не осталось за окном.

Огонь в факелах замер, языки пламени в беспорядке разметались вокруг и больше не двигались, словно сфотографированные. Огонь был лишен цвета, тепла и движения, окончательно перестав быть тем, что означал в нашем мире. Все стало чем-то другим.

Я опять нырнула в темноту, казавшуюся мне забытьем глубокого сна, когда никаких чувств нет и ощущения исчезают.

Когда вокруг снова появился мир, я увидела себя саму, ровно такую же, как сейчас, сколько бы времени ни прошло, а вот дом был иным. Разрушение было необратимым, огонь уничтожил внутренности дома, однако скелет остался. Гостиная, сожранная пламенем изнутри, почерневшая, жуткая, казалось никогдане принадлежала моей семье, настолько она была грязной и покинутой. Такой же была и я.

Я рыдала, не утирая отчаянные, горькие слезы. Покрытая копотью и пылью, я лежала на полу, тесно прижав ухо к полу. Мои руки словно жили сами по себе, я выдирала почерневшие остатки досок, ломая ногти. Пальцы были черные от угля и липкие от крови.

— Мой мальчик! Сынок! Милый мой, я знаю, что ты жив! Я чувствую тебя, милый, я слышу тебя. Пожалуйста, говори со мной! Я найду тебя. Если понадобится, я на краю земли окажусь, чтобы найти тебя. Я знаю, что ты жив! Я не сошла с ума! Скажи мне, где ты, скажи, и я тебя найду!

Я замерла, тишина обнажила хрипы Кошки, но будущая я не слышала ничего. Будущая я завыла, как раненое животное, снова принялась выдирать обгорелые доски, потом запрокинула голову, уставилась в потолок и, будто что-то важное случилось внутри, снова прижалась ухом к распотрошенному полу.

— Я слышу тебя, — зашептала я, и крупные слезы, единственное, что, кажется, осталось во мне чистым, оставили светлые полосы на испачканных углем щеках. — Я слышу тебя, мое сокровище! Ты должен беречь себя, а мама придет, мама найдет способ, любой способ.

Все погрузилось в темноту, но плач мой был таким громким, что слышался мне снова и снова. Он был единственным звуком на свете, способным заглушить дыхание умирающей Кошки.