Книга Воображала, страница 157 – Дария Беляева

Когда я открыла глаза, золото, наконец, окутало всю сложную фигуру со множеством углов. Линии, не складывавшиеся ни во что гармоничное или хотя бы привычное, зажглись и нечто заработало.

Все случилось, и никого не было рядом. Ни Аэция, ни Эмилии с Северином. Золото заслонило от меня всех.

А потом погасло. Неужели все закончилось так быстро, подумала я? Все стихло, даже хрипы Кошки казались теперь привычно тихими, такими же, какие я сто раз слышала в больницах во время своих благотворительных поездок.

Сердце бешено колотилось внутри, и я даже не могла положить руку на живот, чтобы успокоить малыша. Это о нем я скорбела так сильно? Неужели его гибель свела меня с ума? Часть меня, однако, уже сейчас была убеждена в правдивости моих сумасшедших слов. Может, оттого, что сейчас между мной и ребенком (сыном, моим сыном) связь была такой сильной, что я могла представить, как почувствовала бы его даже по другую сторонуземли. Говорят, мать может почувствовать, живо ли ее дитя.

В то же время эта чудовищная сцена, сцена моего сумасшествия, горького и отчаянного, внушила мне надежду. Я и мой малыш, мы переживем эту долгую ночь.

Я улыбнулась, почувствовав, как схлынуло напряжение. Все будет хорошо, подумала я, все закончится, мышонок. Ты уже заговоришь, когда случится нечто плохое.

Если оно случится. Я этого не допущу.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и, когда снова взглянула вокруг, увидела Эмилию и Северина. Они замерли в своей покорной, раболепной позе. Такие разные и такие схожие в своем страхе.

Но ничего не происходило, инобытие уступало место бытию. Глаз бури, подумала я, так это называют. Сейчас все начнется.

Первым пришло ощущение, которое еще нечем было подтвердить. Я почувствовала себя маленькой девочкой, испуганной чем-то большим и темным, со всех ног бежавшей к дому, крепко закрывшей дверь и со слезами облегчения на глазах, с ощущением победы, вломившейся в комнату к родителям, которым полагалось утешить меня и защитить.

И не нашедшей их.

Все было в порядке, и в то же время не было главного. Маленькая девочка прибежала не туда. Или, может, первым к ней домой добрался монстр. Может быть, ее родителей больше не было или они никогда не были ее родителям.

Меня накрыло особое ощущение детского отчаяния, когда ты обманут в самом главном, в стремлении быть защищенным и любимым, и весь мир теряет смысл, становится страшно от того, что нет ничего надежного.

Я подумала, что, может быть, именно так чувствует себя Аэций каждую минуту, полагая, что видит мир таким, какой он есть на самом деле — ужасно изменчивым, непостоянным и пылающим.

Мне казалось, что все меняется, намного сильнее, чем искажалось прежде и намного глубже, чем я могла воспринять. Внутренности мира вокруг меня словно выворачивались наизнанку, и его обманчивое внешнее спокойствие означало лишь близость ужасных перемен.

Мне стало очень и очень страшно, как прежде не бывало никогда. Я подумала, что до этой минуты даже не понимала значение слова «страх», принимала за него что-то другое. А это чувство было таким чистым, таким мучительным и отчаянным, что я перестала ощущать свое тело.

А затем он пришел.

Это не было существо ни в одномиз смыслов, которые сотворило человечество.

Оно было всем и пришло, как все. В нем не было ничего хоть отдаленно напоминающего черты земных тварей. Почему мы называли его Зверем, подумала я. У него не было ничего общего со зверями.