Книга И восходит луна, страница 68 – Дария Беляева

Он пропищал:

— Можешь идти, Кайстофер, я отпускаю тебя! Ты ведь член моей семьи, ты тоже должен развлекаться! Такой ты мне нравишься гораздо больше! Уж точно лучше скучного тебя!

Он хрипло засмеялся, и игла приблизилась к ее глазу, заслонив собой все. Еще секунда, думала Грайс, и отчасти ей было любопытно, что она почувствует. По щекам текли слезы, но Грайс не осознавала, что плачет, ей не было ни страшно, ни грустно, ушли будто бы вообще все чувства.

— Давай же, — сказал Кайстофер. — Один сантиметр, девочка, и ты узнаешь, что такое настоящая темнота. Конфетка, ты же знаешь, что вечеринка должна продолжаться!

Грайс уже не видела его, игла заслонила собой все, второй глаз, находившийся вне опасности, казалось ослеп. Весь мир сузился до кончика иглы.

Грайс выдохнула:

— Я тебя отпускаю.

И она понимала, что совершает большую ошибку, но слишком хорошо осознавала, что предпочтет ошибку любого размера игле в глазу. Кайстофер отбросил игру, нежно обнял ее, принялся целовать ее лицо.

— Я так тебя люблю, так люблю, моя хорошая, моя милая, спасибо тебе, я люблю тебя! Я очень тебя люблю!

Он правда говорил это совершенно искренне, это была нежность ребенка, получившего дорогой подарок на день рожденья. Кайстофер целовал ее виски, лоб, щеки. Наконец, коснувшись ее губ, он оттолкнул Грайс.

— Но время не ждет! Сегодня я хочу чего-то особенного!

Он встряхнул рукой, и Грайс увидела, что по костяшкам его пальцев снова плавно двигались игральные кости.

— Хорошего вечера, моя любимая!

Кайстофер послал ей воздушный поцелуй и шагнул за дверь.Грайс стоило бы догнать его. Она думала об этом так спокойно, будто бы уже за ним бежала. Мысли давались настолько тяжело, что практически равнялись действиям. Грайс приподнялась, пытаясь сосредоточиться. Как только Кайстофер ушел, реальность будто ударила ее, окатила, как волна. Все вокруг стало таким болезненно-четким, контрастным, настоящим. Все было лишено той плавности, которую давало присутствие Кайстофера. Плавности и в то же время готовности к рывку, к кардинальной перемене, как будто что угодно в его присутствии могло стать всем. Или обратиться в ничто.

Кровь не останавливалась. Грайс порезала руку довольно сильно и только сейчас это поняла. Но кровь, которой пропитался рукав, не вызвала в ней страха. Зато укусы керамических ос не оставили на ней ни единого следа.

Кайстофера рядом больше не было, и все будто потеряло те дикие краски, которые обрело рядом с ним. Грайс подумала, что она не видела мир таким даже до депрессии. Что стоило бы умереть, чтобы увидеть, как ярко все перед глазами может гореть.

Рядом с ней валялся альбом. Она взяла его, положила на колени. Думать не хотелось, хотя и нужно было. Грайс сделала вид, что посмотреть старые фотографии Кайстофера — ключ к разгадке, хотя это было не так, да и загадки-то никакой не было.

Он был безумный бог.

Грайс открыла альбом. Фотография Олайви выпала из него. Серьезная девочка, читающая толстую книгу. Губа чуть закушена от усердия. Вполне нормальная девочка, разве что бледная — просто ужасно. От природы Олайви смуглая, восточно-европейского типа, оттого бледность на этой фотографии придавала ей очень больной вид.

Вроде бы обычная фотография, а если присмотреться — на ней несчастная девочка, бледная, не видевшая солнца. Грайс понимала, что боги не такие существа, как люди. Что боги могут вынести не многое — все. Но Олайви, наверное, хотелось видеть своих братьев и сестру, играть на улице, смотреть на мир. Изучать мир, познавать его — это делают все детеныши всех видов.