Книга Где же ты, Орфей?, страница 61 – Дария Беляева

"Она сначала упала в обморок, а вечером мама сказала, что ее больше нет."

Я читала:

"Папа сказал, что мертвым холодно и темно, но в остальном — они живы. Он меня обманывает! Они все обманывают!"

А еще:

"Теперь становится тяжелее засыпать, я все время слушаю, как они дышат. Пусть бы его взяли, пусть бы взяли, пожалуйста!".

Все изменилось, когда Леде исполнилось двенадцать. Одна из страниц была закрашена черным. Я не знала, что это значит. Быть может, умер кто-то из ее близких. Затем несколько страниц было вырвано, и я увидела запись, снова сделанную дрожащей рукой, будто Леда стала на несколько лет младше.

"Он взял папу! Он взял папу, потому что папа отличный поэт! Такой хороший, что и я поеду с ним!Я спела песенку, и он был чем-то доволен! Я могу стать актрисой, я докажу им всем! Завтра я буду спать так долго, как захочу, и никто не разбудит меня! Прощай, Рыжая, мы лучшие друзья на свете, и я никогда не забуду тебя! Я знаю, что дружба существует, и это навсегда!".

Так она очутилась в Зоосаду вместе со своим отцом. Теперь я видела другие записи, в них больше не было детского восторга и детского ужаса. Леда стала какой-то сдержанной, безжизненной. Словно бы то, о чем она так мечтала, вовсе не обрадовало ее.

"Я всегда чувствую себя голой. Все так просматривается. Я хотела бы залезть под одеяло и больше не вылезать. Здесь столько красивых вещей, но они не радуют меня."

Орфей как-то говорил, что жизнь в неволе имеет ряд преимуществ, но не является полноценной. Он тосковал здесь сильнее меня. Еще мне вспомнилось, как Орфей сказал, что мы пытаемся уложить тварей в свое сознание, приписать им функции вроде предельной рациональности. Но на самом деле это тоже наша черта. Весь неземной холод, который мы им приписываем — гипертрофированное рацио, встречающееся у человека. Пытаясь оправдать свои проекции, мы упускаем суть. Я знала, о чем говорит Орфей. Он сам был даже излишне отстранен и рационален (хотя и не всегда). Разум, как и чувство, был присущ человеческому. Каждый человек был точкой в этой полярной системе координат, и эти точки могли находиться друг от друга на невероятном, кажущемся бесконечном расстоянии.

Но они все же располагались между двумя осями. Тварей в этой системе не существовало.

Леда сути не упускала.

"В них есть нечто такое, чего я не могу описать. Я пыталась подобрать слова, но они кажутся какими-то пустыми. Словно для этого вообще нет слов."

— Ты что плачешь? — спросила Андромеда. Я кивнула, готовая ответить, если она спросит еще что-то, отвлеклась от альбома, но Андромеда только возвела глаза к потолку. Я переворачивала страницы. Записи были маленькие и читались быстро, однако в них была человеческая душа, которую невозможно было объять.

Следующая запись, которая испугала меня, была совсем-совсем короткой.

"До свиданья, папа".

После нее долгое время ничего не было. Затем я увидела машинописную брошюрку, некоторые буквы расплылись, и я подумала, что Леда держала ее в теплых, дрожащих руках много-много раз. Плохойкраской на плохой бумаге были напечатаны такие слова:

"Если уж мы решили бороться, то нам нужна невиданная прежде война. Война, которой мы не знали. Мы не привыкли так драться, мы не привыкли сражаться с противником, который ни в чем с нами не схож. Не привыкли упускать из виду очевидные вещи. И мы четыре тысячи лет не можем к этому привыкнуть! Теперь давайте подумаем, что у нас есть? Кучка напуганных голодающих бедняков на Свалке? Кучка гребаных эстетов в замках из стекла, бетона и плоти? Это теперь человечество. И мы должны посмотреть на него без иллюзий. Ты, мать твою, обернись и посмотри на тех, кто окружает тебя. Они способны сдохнуть, пытаясь. Но они не способны победить. И что теперь? Вот они, люди, со всей их чертовой цивилизацией, ничто из этого, оказалось, ни гроша не стоит. Вместо того, чтобы прятать голову в песок, давайте подумаем, что еще у нас есть?