Книга Аркадия, страница 3 – Дария Беляева

Мне не нравилось, что мама вспоминает обо мне только ради того, чтобы в очередной раз с кем-то посканадалить. В общем и целом, мои родители друг друга стоили. У Розы с папой была любовь или вроде того. Мое самое яркое воспоминание о детстве — то, как меня отпустили с кружка по рисованию пораньше, и я застала их трахающимися в машине. Прошло с того момента уже десять лет, а страсть кипевшая между ними до сих пор была сравнима по температуре с жерлом вулкана. Мне это казалось глупым.

Вообще-то внешне я была похожа на Розу — у меня были те же черты, те же глаза, только я — брюнетка, как папа, и нос у меня папин. Чтобы Роза видела, что я не хочу походить на нее ни в чем, я красила глаза так черно, чтобы меня скорее приняли за дочь панды, чем за дочь Розы. Папа, конечно, запрещал мне стричь волосы, так что они доходили мне почти до колен, зато я выбрила виски, чтобы демонстрировать Розе свое презрение к ее стандартной, классической красоте. Розе, впрочем, было плевать на все, пока у нее были выпивка и власть. Этого у Розы всегда оказывалось в избытке.

Я смотрела на нее, а она на меня. Она улыбалась, показывая белые, ровные зубки, но взгляд у нее всегда оставался холодным. У нее были зимние глаза, глаза, которые никого не отогреют.

В детстве она никогда не брала меня на руки, может я поэтому так злилась на нее всю жизнь. Холодные матери вызывают либо ненависть, либо восхищение.

— Ну, что? — не выдержала, наконец, я.

— С днем рожденья, куколка.

Роза всегда называла меня куколкой, как будто я была папиной игрушкой, прихотью, и ничем больше, никак не относилась к ней и ничем с ней не была связана. Раньше это обижало меня, потом злило, а сейчас я и сама была рада, что между мной и Розой толстая стена без единого зазора. Роза покрутила в руке бокал с вином, вдохнула аромат. Взгляд у нее уже был расфокусированный от выпитого, и это придавалоее лицу какое-то кошачье выражение, недоброе и игривое.

— Спасибо, Роза, — ответила я и без паузы добавила: — Чего тебе? Ты с самого утра не заходила. Могла бы и завтра поздравить.

Роза вдруг одним рывком оказалась рядом со мной. Я вздрогнула. У Розы был характер маленькой, кровожадной хищницы, но что было еще более странным — у нее и движения были такие — игривые и ловкие, мягкие, а потом неожиданно ясные, резкие.

— Твой отец хочет тебя видеть, — сказала Роза.

— Я договорилась с Хаканом.

— Ничего, Хакан подождет. Если будет ждать Хакан, ничего не случится, максимум, он промокнет под дождем. Если будет ждать твой отец, кто-нибудь останется покалеченным. Но мне плевать, дорогая, решай сама, — промурлыкала Роза. Она наклонилась ко мне, потянула за волосы и принялась заплетать мне косу. У нее были ласковые, тонкие пальцы с наточенными ноготками, блестящими от лака.

— Не трогай мои волосы.

— Я заплету тебе косы, ты порадуешь своего отца тем, что помнишь о культуре его народа, к которому, как он считает, ты принадлежишь, а я смогу хорошо провести вечер. Все будут довольны, поэтому не дергайся.

Роза ощутимо потянула меня за прядь волос, и я замерла.

— Почему я не могу отпраздновать день рожденья, как я хочу?

— Не ной, милая моя, — Роза сделала большой глоток, на треть опустошив бокал, и поставила его ко мне на тумбочку, прямо на «Сияние» Стивена Кинга. Я скрестила руки на груди. — Тебя никто не заставляет сидеть там и смотреть на пьяных. Сиди где-нибудь в другом месте и пей сама. Но перед этим удели отцу полчаса. Если все еще хочешь остаться в Стокгольме, научись не строить такую мину, когда он тебя о чем-то просит.