Книга Маленькие Смерти, страница 98 – Дария Беляева

Он оборачивается к Морриган, но кто-то будто останавливает его движение.

Я слышу Доминика, он говорит:

— Нет!

А потом мне становится легко и спокойно, как никогда еще не было, и я закрываю глаза, думаю, что, наконец, вспомнил, как это, умирать.

А вот так: совсем не страшно — в самом конце.

Когда я снова прихожу в себя, первым моим ощущением становится тепло. Будь я мертвым, я бы чувствовал только холод, поэтому глаза я открывать не спешу. Мне некуда спешить. Я чувствую, как чей-то острый нос утыкается мне в висок. Еще ничего не видя, я понимаю, что лежу дома, в своей комнате.

— Мэнди? — спрашиваю я.

— Так ты не умер? — спрашивает она. Я открываю один глаз и вижу Мэнди, у нее взволнованные глаза, но улыбается она скорее зло.

Она говорит:

— Я думала, что ты в коме, честно говоря.

— Как ты спокойно об этом говоришь?

— Ой, ты только не ной.

Я замолкаю на пару минут, пытаясь прислушаться к себе. Нет, поводов ныть у меня нет: ничего не болит, и я чувствую себя вполне отдохнувшим.

— Что произошло?

— В машине, которую пытался угнать Итэн, потому что ты плохо на него влияешь, оказалась связанная Морриган. Так что вы выполнили нашу миссию и получили свои честно заработанные два балла.

— Нет, я имею в виду что случилось в Грэйди?

— Морриган огрела его бутылкой так, что он едва не принял свой настоящий, демонический вид и рванул в лес.

— Где бутылка?! — спрашиваю я, вдруг приподнимаясь так резко, что едва не скидываю Мэнди с кровати. — Где она?

— У нас, не волнуйся так. Выглядишь, будто у тебя трубы горят.

Она смеется своим резким, злым смехом, и я ей улыбаюсь.

— Итэн вкратце объяснил нам, что это не просто бутылка.

— Больше всего меня в ней прельщает то, что если стукнуть ей Грэйди, он убегает в лес.

Мэнди снова смеется, но теперь я — вместе с ней. А потом она вдруг обнимает меня, порывисто и почти до боли крепко.

— Ты мой храбрый слюнявчик.

— Я не слюнявчик.

— Слюнявчик, ты же облажался. Но храбрый.

И тепло, которое от нее исходит вдруг становится таким приятным, будто мне шесть лет, и я простудился, а со мной сидят. Я позволяю себе еще немного просто помолчать, ощущая, как хорошо и легко мне рядом с ней.

— Где остальные? — спрашиваю я.

— Готовятся потихоньку. Не переживай. Все хорошо. Со всеми. Кроме Мильтона, но с ним никогда ничего хорошего не бывает.

— Ты жестокая, — говорю я, и Мэнди щелкает меня по носу. Мне было бы странно называть ее мамой, но она растила меня, как мать. Я не могу сказать ей что-то драматическое вроде «я так нуждался в тебе, мама», потомучто когда я в ней нуждался, она была рядом. И даже не могу сказать «вся наша жизнь — ложь!», потому что жизнь у меня была отличная, и мама моя — лучше всех. А несказанные слова ведь не так и важны.

— Почему, интересно, Морриган меня спасла? — спрашиваю я.

Мэнди пожимает плечами, тянет:

— Суке стало стыдно?

— Ну, я серьезно.

— Думаю, что она настолько ненавидит Грэйди, забравшего ее мальчика, что готова даже тебе помочь.

Я молчу, рассматривая белый потолок с каким-то смешанным, неясным чувством внутри.

— Мне показалось, она не любила Доминика.

— Так иногда кажется, — пожимает плечами Мэнди. И говорит неожиданно серьезно:

— Не наше с тобой это дело.

А я не могу толком сформулировать, что кажется мне неправильным и обидным. Я смотрю на сонную муху, ползущую по потолку к какой-то только ей известной цели, пока моя мысль, наконец, не оформляется.