Книга Ни кола ни двора, страница 11 – Дария Беляева

Лучше бы обанкротился, чем заболел.

Первой с работы пришла мама. Она уходила поздно, а возвращалась рано. Номинально она работала в мертвеньком естественно-научном музее, но наведывалась туда, по большей части,ради развлечения.

Мама стояла у двери, щебетала с дядей Колей, охранником. У него был переломанный нос, деменция боксера и поистине собачья, безграничная любовь к маме.

— Не знаю, мне не кажется, что он изменился, понимаешь? Я почти одиннадцать лет его не видела, много, да? И вот, так внезапно. Не могу себе представить, чтобы он изменился. Хочу, чтобы был прежним.

— Ну, — сказал дядя Коля, явно не больше меня разобравшийся в ситуации. — Дело ясное, что дело темное.

Уж точно, дядь Коль.

Увидев дщерь свою, помятую днем, проведенным в полусне, мама обняла меня и поцеловала. Она пахла "Герленом", такой водяной пылью, цветочной тенью.

— Малышка! А ты как думаешь?

— О чем? — спросила я.

— О ком. О дяде Толе!

У мамы были большие, всегда чуть изумленные, темные глаза. Когда она улыбалась, в них игрались искорки, казалось, секунда, и она сморгнет их, они стекут с ресниц.

— О каком дяде Толе? — спросила я без особенного интереса.

Мама хотела ответить, но в этот момент мне позвонил папа и сказал, что умственно отсталые дельфины называются гринда. Ну, знаете, лобастые такие. Пока мы с ним смеялись, я совершенно забыла о существовании дяди Толи.

Минут через пятнадцать эта шутка перестала забавлять папу, и он сказал:

— Я сейчас еду с дядей Толей в тачке. Что-нибудь ему передать?

— Э-э-э, — сказала я. — Ну, да.

Тишина, как запавшая клавиша, и я решила добавить:

— Передай ему привет.

Я почувствовала себя героиней какого-нибудь абсурдного фильмеца, артхаусного в должной мере, непонятного даже изнутри.

Я спросила:

— А кто такой дядя Толя? То есть, все равно, конечно, привет ему, но…

Я услышала смех, хриплый, кашляющий, а потом и голос, хриплый, естественно, тоже, но еще — развеселый до мурашек.

— Ну, Толя Тубло. Не помнишь меня, Ритка? Не, не помнишь, наверное. Голос точно не узнаешь. Ну, ну ниче. Слышь, Витек, не помнит меня она?

Папа тоже засмеялся, что-то сказал, но я не расслышала, потому что загадочный дядя Толя, которого я, ко всему прочему, должна была помнить, видимо, очень сильно прижимал телефон к уху. Я слышала его дыхание, чуть посвистывающее и нездоровое.

— Не помню, — сказала я, совсем растерявшись. — Извините.

— Да че ты сразу, — ответил дядя Толя. — Нормально все, я ж понимаю, всех Толиков неупомнишь.

Я не справилась, например, даже с одним.

— А вы кто? — спросила я все-таки.

— Ну, Толя Тубло, — ответил он мне. — Э-э-э. Сложно объяснить. Так-то я личность, личность причем неоднозначная. А ты кто?

— А я даже и не знаю, — сказала я неожиданно честно.

— А годков-то тебе уже сколько стукнуло? — спросил он.

— Восемнадцать.

— Хера себе! Созрела девочка!

Папа что-то сказал, и Толик надолго замолчал.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Вот мы приедем скоро. Я только с поезда ваще. Опух уже.

Тут я услышала папин голос:

— Заболел. Опух.

Ну да, любимый папин анекдот. Папа начал смеяться, а Толик, судя по всему, потянулся, мне кажется, я даже услышала, как что-то хрустнуло, хотя, может, я просто впечатлительная.

— Охерительно это, конечно, — сказал он. — Откинуться наконец.

И тут я спросила:

— Чего?