Книга Ни кола ни двора, страница 118 – Дария Беляева

— Это бывает, — сказал Толик. — У меня бренд не очень.

Дедушка пошамкал губами, потом отошел, пропуская нас в тесную, натопленную стареньким калорифером комнатку. Было невероятно жарко, сначала, после улицы, мне стало приятно и спокойно, но к концу наших посиделок, особенно после чая, мне захотелось снять с себя кожу.

Дедушка тепло поблагодарил нас, он был совсем-совсем старенький, может быть, даже ветеран, хотя никаких орденов и фронтовых фотографий я не увидела. Больше всего я боялась, что этот дедушка умрет, и Любаня останется совсем одна в целом мире.

Но Любаня этого совсем не боялась, бегала по комнате в своем прекрасном, праздничном платьице и иногда вздергивала ногу, изображая из себя балерину. Дедушка мешал сахар в чае рваными, по-старчески резкими движениями.

Он сказал:

— Хорошо как, что встретила она вас. Не дай Бог ушмыгнула бы, любая беда могла случиться.

— Это да, — сказал Толик. — Ну так вы любите ее?

— Ась? — спросил дедушка. Толик почти крикнул:

— Любите ее?

— А, — сказал дедушка. — Да. Она — золотая девочка и умница большая. Мы с матерью ее в ссоре. Виделись мало, конечно.

Любаня иногда забиралась ко мне на коленки, выдерживать ее было тяжеловато. Она заглядывала в лицо дедушке и спрашивала:

— Ты себя хорошо чувствуешь, ты же не умрешь?

Поспешила я предположить, что все у Любани хорошо после того, как она провела три ночи с трупом.

Дедушка смеялся и говорил, что постарается не умереть. Он был хороший, теплый человек, может, к старости оттаял, а, может, остался таким с молодости.

Мы с Толиком попили с ним чай, и напоследок, пока Толик обувался, я увидела очень личную, почему-то растревожившую меня сцену.

Любаня ткнула пальцем в выступавшую дедушкину лопатку, в одну, затем во вторую.

— А почему у тебя такие наросты? — спросила она. Дедушка сказал:

— Это крылья растут.

И тогда я подумала, что у них все будет в порядке. Не знаю, почему. Я ничего о нем не знала, даже имени, да и запомнились мне только красные в уголках, старчески-светлые глаза да эти проклятые выступающие лопатки, так поразившие меня.

Когда мы вышли, я увидела снег, первый в этом году. Он падал хлопьями, на земле они таяли практически сразу. После жары в комнате, холод будто ударил меня куда-то в солнечное сплетение, лишив дыхания.

В то же время как оно было чудесно — танец белых хлопьев, их бесславный финал, обреченность такой невероятной красоты, красное золото фонарей, в котором искрились в полете снежинки.

Меня охватили удивление и радость. Толик тут же закурил, а я стояла, завороженная, медленно училась заново выдыхать.

Толик сказал:

— Нормально все. Главное, что любит. Остальное приладится как-то. Я ему в пальто пять косарей типа сунул и бумажку с твоим телефоном, на всякий случай.

— А я не заметила.

— Да ты на деда пялилась.

Мы еще немножко постояли, я уткнулась носом Толику в руку, до его плеча, когда мы стояли, я не доставала. Толик был чуть выше папы, буквально на пару сантиметров, а в папе моем этих сантиметров было сто восемьдесят.

Я спросила:

— А вдруг он умрет?

— Да все умрут, — сказал Толик. — Важно, че он успеет перед этим. Слушай, а мог он, как думаешь, человеком плохим быть?

Мы едва шевелились, Толик зажал в зубах сигарету, я стояла, к нему прижавшись, и снег кружился вокруг нас.