Книга Ни кола ни двора, страница 116 – Дария Беляева

Толик хлопнул себя по коленкам и сказал:

— Ну лады, мы тебя проводим. Есть листочек — переписать адрес? А паспорт лучше мамке твоей вернуть.

— Она мне не мама, — сказала Любаня. — Она — пьяная скотина.

Любаня снова отдернула платье, расстегнула сумку и вытащила оттуда сначала тетрадку с принцессой, а потом сточенный до размера мизинца синий карандаш.

— Давай я.

Я постаралась записать адрес дедушки Любани как можно более аккуратно. На самом деле почерк у меня был плохой, но мне хотелось как-то поучаствовать в Любаниной жизни.

У нас с Толиком не было никаких вопросов по поводу того, оставлять ли Любаню с родителями. В конце концов, они пили до отключки с мертвой бабушкой в комнате, для удобства, видимо, накрыв ее занавеской. Чтоб глаза не мозолила.

Почти любой дедушка лучше, чем такое.

— Видала? — прошептал мне Толик. — Вот ради чего мы здесь.

Да, подумала я, и правда. Все становилось таким очевидным. Будто маленькая жизнь, в конце которой понимаешь, зачем все это было.

Я застегнула на Любане пальтишко и сняла с себя шапку Толика, надела на нее.

— Там холодно, — сказала я. Толик подхватил Любанин баул.

— Только не украдите его, — сказала Любаня. Но что она могла бы нам сделать, если бы мы хотели украсть ее вещи? Что она вообще могла противопоставить хоть кому-нибудь, маленькое, хрупкое и безответное существо. Я обняла Любаню и поцеловала. Любаня уставилась на меня с подозрением и тут же проверила карманы.

Сэлинджер писал: мы сентиментальны, когда уделяем какому-то существу больше нежности, чем ему уделил Господь Бог.

Думаю, в тот момент я впервые по-настоящему осознала, насколько это верно, и почему, собственно, это верно.

Бог не одарил Любаню своей нежностью, он дал ей эту жизнь, этих пьяных родителей и мертвую бабушку, он ее не жалел.

Оттого сильнее и горше была моя к ней внезапная любовь.

Толик, забыв оставить баул, пошел наверх, возвращать паспорт. Любаня за ним не отправилась, видимо, боялась, что родители остановят ее. Она стояла рядом со мной, будто я была залогом за сумку и пристально наблюдала за дверью.

Эти вещички в клетчатой сумке и все, что у нее было.

Потом мы вышли на улицу, в холод и слякоть только что прошедшего дождя. Темнело. Я взялаЛюбаню за руку, и она, подумав, уцепилась за мои пальцы. Любаня почти не улыбалась.

— А че у тебя там? — спросил Толик, на ходу расстегивая баул.

— Одежда, бумага и рисунки, — сказала Любаня. — Два браслета и старая мышь.

— Старая мышь? — спросила я. Любаня посмотрела на меня, как на идиотку.

— Игрушечная.

Толик поглядел в сумку и цокнул языком.

Мы решили, что Любане не хватает как минимум щетки и зубной пасты. А как максимум чего-то, что она могла бы любить.

Так что мы заходили по пути в разные магазины. Купили ей детскую зубную пасту с клубничным вкусом, маленькую щетку с рукояткой в виде головы динозаврика (ах, как бы она понравилась моей маме), детский крем с красно-синими кошечками-собачками (Любаня сама попросила, потому что хотела быть взрослой женщиной), три светловолосых куклы, клей с блестками, шампунь с запахом ванили, пластырь со звездочками, теплые носки, две банки вишневого варенья (ее любимого), крошечные зимние ботиночки с красной опушкой, нитроглицерин и печенья к чаю для дедушки.

Любаня всему ужасно радовалась, хотя и продолжала бдительно следить за своей сумкой и за руками Толика.