Книга Ни кола ни двора, страница 113 – Дария Беляева

И когда-нибудь Рита так же умрет. Может быть, она не будет лежать три-четыре дня под занавеской, но она умрет, и ее тело станет, до или после того, как ее похоронят, желтым и некрасивым.

А когда Рита пьет, она так же пьянеет.

Обычный она человек, эта Рита, женщина как женщина, не призрак и не фея. Сейчас она молодая, но станет старше, и совсем неизвестно, как сложится ее жизнь.

Вытереться мне было нечем, и я долго стояла, пытаясь стряхнуть с себя капли и хоть немного обсохнуть, однако во влажном помещении это было невозможно, и мне пришлось натягивать на себя мокрую сухую одежду.

Одно из самых неприятных чувств во Вселенной, хуже некоторых видов боли.

Я вышла к Толику, он засмеялся.

— Глаза такие, как будто сходила на лекцию знаменитого профессора, — сказал он. — Пойти, что ль, тоже ополоснуться.

Я не хотела, чтобы он оставлял меня один на один с мигающей лампочкой и пустым коридором. Я боялась, что кто-нибудь появится, и мнепридется оправдываться, говорить, кто я такая, и что я здесь сделаю, и что мой друг занял их душевую.

Но, в конце концов, взаимопомощь — это палка о двух концах, что подразумевается даже в самом этом слове.

Я стояла у окна и слушала надсадный Толиков кашель, и представляла его голым, и думала, какой он там, и о чем думает. Стекло было грязное, оттого казалось, что на улице еще ненастнее.

Мне было легко думать о смерти, легче, чем до встречи с мертвой бабулей, хоть это и звучит ужасно.

Очень сильно хотелось курить, и я нервно барабанила пальцами по подоконнику, ожидая Толика.

Когда он вышел, мокрый и довольный, я сказала:

— Пойдем покурим на лестнице, нельзя сразу выходить, а то ты простудишься.

Мы устроились на первом этаже, я села на подоконник, и Толик дал мне сигарету, потом закурил сам с видимым удовольствием.

— Значит, — сказала я. — Думаешь, ты был здесь, чтобы труповозку бабуле вызвать?

— Кто знает, — сказал Толик. — Может, мы бы не пришли, и у алкашни той пожарец случился или типа того.

— Ну да. Неисповедимы пути Господни.

— Вроде того.

Я кинула сигарету в банку из-под "Нескафе" и хотела было пойти вниз, но Толик неожиданно мне помешал. Я заулыбалась хотя бы оттого, что он оказался так близко. Кожа у него все еще была влажной и очень горячей.

— Что тебе? — спросила я.

— А ниче, — сказал он. — Ты не злишься больше?

— Злюсь, — ответила я, больше игриво, чем в самом деле обиженно. Я попыталась вывернуться, но вовсе не для того, чтобы он правда меня отпустил. Толик поймал меня, удержал за плечи, и я подалась вперед, почти коснувшись носом его носа.

— А может? — сказала я. — Ты просто хочешь меня охмурить, чтобы добраться до денег моего отца?

Он хрипло засмеялся.

— Да твой папаша мне столько бабла торчит, что гляди, как бы тебе меня охмурять не пришлось.

Мы были так близко, прижимались друг к другу, и хотя руки Толика сжимали мои плечи, я чувствовала себя так, будто он меня всю трогает.

— Толя, — сказала я, непонятно зачем.

— Ну, не знаю, не пущу тебя, наверное. Подумаю.

Я, смеясь, стянула с него шапку, взъерошила светлые, влажные волосы, а шапку надела на себя.

— Не, — сказал он. — Не пущу.

— Я буду тебя всегда любить, — сказала я. — Ты мне веришь?

Он огладил меня по рукам, от плечдо локтей, прижал к себе сильнее. Я снова попыталась вырваться, играясь с ним, но Толик держал меня крепко, потом вдруг резко приподнял и снова усадил на подоконник.