Книга Ни кола ни двора, страница 122 – Дария Беляева

Церковка стояла на небольшом холме, возвышаясь над лесом.

— Красота, — сказала я. Солнце мягко ложилось на ее безупречную белизну, раскрашивая церковку нежной розовой пастелью.

— Пошли, — сказал Толик. — Как раз успеем к службе с тобой.

Толик прежде никогда особенного рвения к тому, чтобы попасть на службу,не проявлял. А сейчас вдруг потянул меня за собой, заговорил:

— Обязательно надо успеть, понимаешь? А потом сразу на автобус, во и остановка, мы не потеряемся. Не так мы и далеко.

— Ну, не знаю, я эту церковь не видела никогда.

— Да я тебе говорю. И воскресенье же, и утро, это ж надо как совпало.

— Сколько раз папа звал тебя с собой, ты всегда оставался спать.

— Не спать, а дремать только. Да и вообще утром из постели не выберешься, а сейчас мы на ногах. Разве тебе не хочется?

И мне в самом деле хотелось. Что-то тянуло меня к этому маленькому, но гордо устремленному вверх, длинношеему золотоглавому храму.

Может быть, любопытство. Я была только в одной церкви — в той, которую построил папа.

Хотелось знать, как живут и верят в других местах.

Не знаю, сколько мы шли, сокращая путь через лес, по снегу, спотыкаясь о корни, молча и упрямо. Когда церковь открылась перед нами, когда мы вышли на открытую дорогу к ней, мне захотелось упасть на колени.

— Мне нечем покрыть голову, — сказала я.

— Наденешь капюшон, — ответил Толик.

Вблизи церковь оказалась еще красивее. Простая и прекрасная, она возвышалась над нами со всеми своими гордыми порталами и аркатурными поясами. Невероятно изящная, церковка, казалось, была соткана из света.

Мы успели только к концу Префации, к самому "Победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще".

В церкви почти никого не было, может, с пяток старушек и одна очень усталая женщина с желтушным лицом.

Я испугалась, что буду чувствовать себя чужой, но ничего подобного, все было теплым от свечей, а я так замерзла, и со стен смотрели на меня темноглазые святые. Наверху, в расписном куполе, вокруг Пантократора путешествовали в вечном танце прекрасные, светлоголовые ангелы.

Я посматривала на Толика, глаза его, синие, сверкали небесно, лицо было серьезным и красивым, спала с него обычная похмельная опухлость, осталась такая изможденная утонченность, что хотелось плакать.

Я не думала в этот момент о нем, как о желанном любовнике. Свечи и прекрасные церковные голоса сделали меня чистой, промыли изнутри, и я ощущала любовь легкую, как снег. Мы не соприкасались руками, только почти, но между нами оставалось полсантиметра, я чувствовала лишь его тепло.

Священник, несмотря на то, как мало было на службелюдей, выкладывался, будто актер в театре, так сильно, что я боялась — упадет замертво. Наверное, если по-настоящему талантливый актер играет для единственного зрителя, то священник будет служить и для одного верующего.

Это был молодой еще человек, и он так сильно верил в то, что Христос спас нас от смерти и ада, что в это верила и я, такая безразличная, в сущности, к религии, вопреки всем папиным стараниям.

Верила в то, что так оно все и случилось.

Все было в свету и любви, то, о чем мы с Толиком говорили, воплощалось здесь, и мне стало жаль только, что к этому причастны сегодня всего несколько человек.

А, впрочем, не жаль.

Чем мой брат заслужил умереть так рано?