Книга Ни кола ни двора, страница 162 – Дария Беляева

— Эй, Рита, я нашел! Веди свой народ!

Господи, подумала я, что же ты так орешь на кладбище?

— Это, — сказала я. — Мой парень. Пойдемте. Надо собраться. Это для Трикси.

И я пошла за Толиком, а девочки гуськом потянулись за мной, прямо позади рыдала WillowB, иногда я представляла, как ее слезы и сопли брызгают мне на затылок, уж не знаю, почему.

Толик уверенно вел нас дорогами и тропками между могильных рядов. Я все-таки тайно надеялась, что он потеряется.

Однако Толик привел нас ровно к нужному месту. Еще издалека я заметила тесную, черную группку людей и целое море цветов. Я подумала: он не ошибся. Когда хоронят ребенка, всегда так много цветов вокруг. Не знаю, почему. Цветы — баллы скорби, очки боли. Может, так.

Мы снова остановились в отдалении, было так неловко и страшно, как ни перед одним экзаменом. Вернее, остановилась я, остановились и все остальные.

— Ну че, Моисей, — сказал Толик. — А Красное море тебе не раздвинуть?

Я смотрела на него с беспомощностью, тогда Толик подошел к группке людей у заваленной цветами свежей могилы, что-то сказал толстой женщине, и она посмотрела на нас. Я поняла, что отступать некуда, вцепилась в руку Севи и потянула ее за собой, а за нами пошли и другие девочки.

Нужно было сделать лицо скорбным, хотя мне почему-то захотелось улыбнуться.

Толстая женщина оказалась мамой Трикси. Вокруг нее крутились, видимо, тети Трикси. Шмыгал носом, глядя на могилу, папа Трикси. Стояли, тесно прижавшись друг к другу, будто замерзшие голуби, бабушка с дедушкой Трикси.

Может, конечно, я где-то и ошиблась, но мне так показалось. Только сестры Трикси почему-то не было.

Вся моя душа напряглась, как струна скрипки профессионального музыканта перед концертом. Я даже дрожала. Мы шли смело, будто бы готовые к бою.

Я сказала маме Трикси:

— Здравствуйте. Примите наши соболезнования. Мы — подруги Насти.

Я глянула на надгробие, чтобы свериться.

И вправду Анастасия Кошкина — 1992–2010. Очень мало.

Мама Трикси закивала, глаза ее наполнились слезами. Потом она увидела WillowB и сказала:

— Наташенька.

Они обнялись, крепко и печально.

И зря WillowB боялась. А я про нее и не знала, что она Наташа.

Толик подошел, сунул мне в руку ярко-фиолетовый искусственный цветок, сказал:

— Во, пригодится.

Я сказала:

— Он же один. А надо два.

— У Него все живы, — прошептал Толик.

Да, подумала я, это уж точно.

Трикси уже закопали, осталась только горка земли, усеянная цветами, летний холм в миниатюре, да серое надгробие с фотографией двенадцатилетней Трикси — веселой, пышненькой девчонки, которой она очень скоро перестала быть.

Еще пять лет после того, как была сделана эта фотография (в зоопарке, ее снимал папа, я читала в дневнике Трикси) она была жива.

Никаких украшений на надгробном камне не было. Просто необходимая информация о том, что жила-была такая девочка. А потом она умерла. И больше не жила и не была.

Мы стояли вместе с родственниками Трикси, странные девочки-подростки и девочки, едва переставшие быть подростками.

Мама Трикси обнимала WillowB и в этот момент было неважно, как бы она отнеслась к новости о том, что B — в ее нике означает "бисексуалка".

Я считала белые цветы. Думаю, белые цветы — это самое важное. Символ чистоты и новой, вечной жизни. Я думаю, даже если вечной жизни на самом деле нет, для нее необходим символ.