Книга Ни кола ни двора, страница 164 – Дария Беляева

Будь я из прошлого свидетельницей этой сцены, решила бы, что крошка Рита сошла с ума, цветочек окончательно превратился в овощ.

Но здесь и сейчас я понимала — разделить смерть ребенка очень сложно, установить ниточку между моей мамой и мамой Трикси сквозь все часовые пояса — сложно.

Но важно.

И я это сделала.

— Сочувствую твоей маме, — сказала мне мама Трикси.

Я кивнула.

— Спасибо. Знаете, один мой друг говорил, что божественная любовь неотделима от смертной любви. Я имею в виду, что вашу дочь очень-очень любили многие люди. Ей восхищались, ее обожали, у нее было море друзей. Значит, и Бог полюбит ее.

Я ляпнула это, не вполне понимая, верит ли мама Трикси в Бога. Вот ужасно было бы облажаться, подумала я.

Но мама Трикси положила мне на плечо пухлую руку с белесыми полосками от многочисленных колец на пальцах.

— Спасибо, Рита.

Я подумала, что в Бога она все-таки не верит. Почему-то мне так показалось.

Но мама Трикси верила в людей.

Она сказала:

— Ладно, меня там уже заждались. Спасибо тебе, Рита. И девочкам передай спасибо, кто ушел. Это важно, что вы пришли.

Очень адекватная женщина, подумала я. А какой была бы на ее месте Рита Маркова?

Думаю, я бы рвала на себе волосы и верещала. Таковы мои представления о скорби.

Может, мама Трикси просто ко всему этому подготовилась. А, может, и нельзя быть готовым к таким вещам.

В любом случае, мама Трикси казалась нормальной, грустной женщиной. Ей было больно, и она продолжала с этим жить.

Мама Трикси очень меня вдохновила.

Когда она ушла, я осталась у Трикси одна, как и хотела с самого начала.

Это странное чувство — стоять у свежей могилы. Будто смерть дышит на тебя, большая и страшная, как дикое животное.

— Привет, — сказала я. — Прости, что кинула тебя тогда.

Я теребила в руках ярко-фиолетовый цветок, тряпично-пластиковый, горько пахнущий.

Он был влажный от моих потных ладоней.

— Мне жаль, что я не смогла стать твоей настоящей подругой. У нас было много общего. И ты мне очень нравилась.

Я так хотела остаться с нейнаедине, а теперь не знала, что сказать.

— Я думаю, ты прожила жизнь хорошо. Не хорошую жизнь, а прожила хорошо, именно так. Не знаю, согласна ли ты с этим. Прости меня за все и спасибо тебе еще раз. За Реборн и вообще. Ты правда самый классный игрок на свете. Таких мало.

Толика рядом не было, но я решила уходить, не дожидаясь его. Толик, как кот. Он сам найдет меня, когда это будет необходимо.

Я не заблудилась, хотя ожидала этого. Ноги сами вынесли меня к выходу.

Я так и не оставила Трикси цветок, не знаю, почему. Вручила его какой-то бабушке у входа, торговавшей искусственными венками.

— Держите, — сказала я. — Еще раз его продайте.

Толик стоял на остановке. Я сказала:

— Все закончилось. Никакой сказки. Ни хорошей, ни плохой. Как в "Магазинчике Бо": беспорядков не больше обычного.

— В магазинчике че?

— Мультик такой.

Толик обнял меня, и мы долго сидели на остановке, пропуская один наш автобус за другим.

Потом я сказала:

— Давай съездим к Жорику. А где ты, собственно, был?

— Да так, — сказал Толик задумчиво. — Тут Эдька Шереметьев похоронен. Но я не нашел, где. А ведь сами его хоронили. Но столько лет прошло.

— А где Жорик помнишь?

— На Митинском, вроде. Но точно где — тоже забыл уже, наверное.

— Да, — сказала я. — Наверное. Но я-то помню. У нас это обязательный пункт московской программы.