Книга Ни кола ни двора, страница 176 – Дария Беляева

Даже было стыдно перед Толиком. Я имею в виду, это мне он был дядей, а Толику, вот, например, был другом Эдик Шереметьев, ныне покойный персонаж забавных бандитских историй.

Не знаю, чего я от него хотела. Особенной склонностью к рефлексии дядя Женя никогда не отличался, и сейчас, я уверена, не понимал он, что с ним в самом деле происходит.

Почему вдруг спустя десять (или даже больше) лет ему так плохо.

Толик смотрел на него задумчиво, я уже не понимала выражение его лица. Надеялась только, что злость его не вернется, что она ушла.

Дядя Женя сказал:

— Да давай ты уже! Давай! Убил его! Убил! И сам виноват во всем! И все это я!

Неожиданно Толик вздернул его на ноги, так быстро, что я подумала: сейчас всадит нож ему в бок или в грудь, или в шею— да мало ли куда.

Но Толик только, подавшись к нему близко-близко, к заплаканному и в засохшей крови дяде Жене, сказал:

— Умойся. Домой поедешь.

— Куда домой?

— К брату.

И тогда я решила, что Толик его, нет, не простил.

Не простил, конечно.

Но что я сказала ему ночью — понял.

Когда дядя Женя понял, что убивать его никто не собирается, ни физически, ни морально, он воспрянул духом, и они с Толиком даже пошли на кухню, накатить водки.

Я не думала, что дяде Жене стоит накатывать после всего, что было, но, в конце концов, водка неожиданно пошла ему на пользу. После третьей рюмки взгляд его немного просветлел.

Мы сидели на полутемной из-за скрывшегося солнца кухне, Толик гонял по комнате сигаретный дым, дядя Женя рассматривал этикетку водки "Абсолют".

Не знаю, о чем они оба думали. Я в любом случае не была частью этого.

От Эдика Шереметьва осталась у меня только фотография, а они, должно быть, вспоминали его в движении, может, его голос.

Во всяком случае, пили не чокаясь, как за покойника.

Время стало в этой комнате таким большим и неповоротливым, как огромный кит. Мне вдруг пришло в голову, как мало значат все наши жизни, даже вместе взятые, даже жизни всех людей по сравнению с этим неохватным массивом времени.

— Ну ты ж понимаешь, — сказал дядя Женя. — Я бы для Витьки все сделал.

Эти слова вырвали Толика из забытья. Он вдруг встрепенулся.

— В смысле?

Дядя Женя пожал плечами. Под воротом его футболки я увидела одну из его татуировок — веселый акулий глаз, торчащие зубы. Я принялась рассматривать эти зубы, мне хотелось исчезнуть, оказаться, между прочим, в открытом море с этой чернильно-черной акулой. Почти что угодно, кроме как слушать признание моего дяди в убийстве, которого хотел мой папа.

А ведь я сразу все поняла.

Наверное, я знала папу лучше, чем мне казалось.

— А ты не в курсах? — спросил дядя Женя со смехом. — Правда, что ли? Не знал, не знал! Как был ты, дядь Толь, люмпен-пролетариат, так и остался. Никакой в тебе стратегии.

А Толик только спросил:

— Но че так-то?

— А вот так, — сказал дядя Женя с такой же грустной растерянностью. Они еще выпили, и дядя Женя добавил:

— Эдик опасен стал, вот и решил Витька его убрать, а тебя — посадить, и очиститься уже. Это хоть знал?

— Знал. Простил его. Мне это было понятно. Витька всегда на земле крепко стоял.

— Это да. Такой он, брательник мой.

Лицо дяди Жени вдруг снова стало совершенно беззащитным, и вот в тот момент я охотно поверила в то, что его похищали, и пытали, и он когда-тоиспытал что-то настолько невыносимое, после чего я не смогла бы жить.