Книга Ни кола ни двора, страница 177 – Дария Беляева

Теперь поверила.

Дядя Женя сказал:

— Я же его люблю. Мне и приятно было, что Витек такое одному мне доверил. Я хотел в лучшем виде все.

— Да твоя правда, — сказал вдруг Толик на удивление мирно. — Каждый че-то хочет, все преследуют мирные цели, да? Я без наезда говорю. Просто вот правда так.

Они выпили снова.

— И что думаешь делать? — спросил Женя. — Витьку предъявить?

— А че ему предъявлять? — спросил Толик. — Ща уже ниче и никому не предъявишь. Как в стишке одном — все умерли и лежат.

— Ну, вроде живы пока.

Толик дернул плечом в своей обычной манере, быстро и нервно. Я поняла, о чем он.

Мой папа, каким он был когда-то, существовал, как и мертвые, только на фотографиях. Жизнь продолжалась, и она, как всегда, означала смерть чего-то.

Только Толик, как застывший в смоле жук, пережил эти десять лет, и сохранил те самые, прежние, аффекты и чувства.

А остальные, строго говоря, были другими людьми.

— Спасибо, — сказал дядя Женя. — Ну, реальное.

Толик засмеялся:

— Да не говори, а то должен будешь.

— Этого ты в тюрьме набрался?

Теперь они оба смеялись. Я подумала, что Толик не прощал его. Не того дядю Женю, который убил его друга.

Но, в то же время, не видел он смысла злиться на наркоманствующего, пьянствующего и рыдающего придурка.

— Надо бы взять билеты, — сказала я. — Пойду займусь.

— Уж займись, — сказал дядя Женя. — Пароль бультерьер и мороженое в английской раскладке.

Толик засмеялся, а я, что ж, хорошо знала дядю Женю.

Они так напились, что я до самого конца боялась, что обоих не пустят в самолет. Они качались, смеялись, вспоминали истории из своей юности. Глядя на них сложно было предположить, что они не лучшие друзья.

И уж точно не представлялось, как они хватаются за ножи.

Я держала Толика за руку и думала о своем.

О том, что дядя Женя — убийца.

А мой папа — еще худший убийца.

И о том, что убийство, слава Богу, не цвет глаз, оно не передается по наследству.

В самолете Толик уже не нервничал. Он сказал:

— Если эта махина одного меня выдержала, то этого тоже выдержит, не переломится.

Я сказала:

— Сколько убийц может поместиться в одном самолете?

Сколько негров нужно, чтобы вкрутить лампочку?

Сколько женщин нужно, чтобы приготовить суп?

Ну и все в таком духе.

Мне было грустно, в самом деле. Грустно за дядю Женю и Толика, не нынешних, а тогдашних. За то, как можно испоганить свою жизнь. За то, что это легко.

Но в то же время я радовалась. Радовалась, что все поправимо, что можно выпить и рассмеяться с человеком, который убил твоего друга, хоть это и звучит чудовищно.

В реальности, однако, это тоже свобода. Свобода знать и помнить, свобода прощать и не прощать.

На меня вся эта история произвела куда более странное впечатление, чем на Толика и дядю Женю.

Я подумала, что мир так бесконечно сложен и странен, и что мы всегда можем, ну хотя бы на полшага, повернуть назад.

Всегда можем оглянуться и увидеть, как далеко остался берег.

И всех простить, потому что открытое море безжалостно в отличие от нас.

Дядя Женя ушел трахаться со стюардессой (судя по всему, уверена я не была), а я сказала Толику:

— Я люблю тебя как будто еще сильнее. За то, что ты его с собой взял.

— А я думал, он тебе не в кайф.

Но Толик глянул на меня хитро. Он вполне понял, о чем я говорю.

Теперь, подумала я, все будет хорошо. Даже с дядей Женей.