Книга Ни кола ни двора, страница 34 – Дария Беляева

— Когда понял, что в спорт не попаду.

Он ответил мне очень спокойно, но неестественно ладно, как будто именно этого вопроса ждал всю жизнь, его опасался.

Я сказала:

— Нам надо поговорить.

Папа кивнул.

— Ну, да. Не без этого.

Нормальный кабинет, стол из красного дерева, приятное глазу освещение, темные шторы, стеллаж с книгами, которые папа ни разу в своей жизни не открыл.

Я знала, что Люся ленится вытирать с них пыль, что папа делает это сам, потому что любит порядок.

Папа в своем красном спортивном костюме казался здесь неестественным, совсем чужим, будто его нарисовали маркером на фотографии в журнале.

Я села на стул перед ним, будто собиралась что-то у него просить. Открыла рот, и — не поняла, как именно заговорить с ним.

Папа сказал:

— Я знаю, все это для тебя очень неожиданно.

— Да уж, — сказала я. — Почему ты со мной об этом не говорил?

Папа перекусил зубочистку, уложил ее, аккуратно, как ребенок — мертвое животное в могилу, на блюдце.

— Потому что я не думал, что ты к этому готова. И что тебе это интересно.

Он лукавил. Но и я лукавила, потому что я могла задуматься обо всем этом и раньше. О том, что папино прошлое с папиным настоящим не сходится,или, может быть, сходится, но каким-то неестественным образом, как две части, принадлежащие разному целому.

Мой папа — монстр Франкенштейна.

— А если бы твой друг не приехал?

— Тогда я бы, наверное, не решился, — просто ответил папа. — Это не слишком приятный разговор. Не надо ворошить прошлое.

Прошлое — осиное гнездо.

Я сказала:

— Значит, ты не думал поговорить со мной об этом?

— Думал, — ответил папа. Он улыбнулся, красиво и блестяще. Я впервые подумала, что, может быть, зубы у него искусственные. Хорошая керамика, например.

— Ты считаешь, что я недостаточно взрослая?

Он нахмурился. Безусловно, папа так считал. Родители всегда считают своих детей недостаточно взрослыми, ну хотя бы для чего-то. Во всяком уж случае для опасных поступков и знаний.

Я сказала:

— Ты думаешь, я тебя выдам?

Папа засмеялся и смеялся долго, даже пару раз стукнул кулаком по столу, крошки взметнулись вверх и приземлились на черно-красную, в прожилках деревянную поверхность. Папа, не переставая смеяться, смахнул их в ладонь и вернул на место.

— Не думаю, — выдавил он, наконец. — Я думаю, что это просто, в конце концов, не так уж важно.

— Но это — ты, — сказала я. — А значит, это и я. Мое прошлое. Моя семья.

Папа взглянул на литографию с Ласочкой.

— И что ж нового ты о себе узнала?

— Что я — дочь бандита.

— Ты всегда была моей дочерью.

Он не говорил "бандита", не мог это из себя выдавить. У папы было спокойное, почти умиротворенное лицо, но что-то все-таки мешало ему сказать "дочь бандита".

— Ты убивал людей?

Он сказал:

— Это такой вопрос.

— Какой вопрос?

— Сложный.

— Ты оставлял их полуживыми и не знал, спаслись они или нет? Почему это сложный вопрос?

Папа помолчал. Я облизала палец и принялась собирать крошки с блюдца, отправила их в рот, оказалось — останки песочного печенья.

— Хорошо, — сказал он. — Я убивал людей. Но если бы я этого не делал, убили бы меня.

А то. Все так говорят.

— Тебе нравилось? — спросила я. Вопрос, на который ни один родитель не ответит честно.

— Нет, — сказал папа. — Не нравилось. Отвратные чувства на душе после этого.

— Отвратные чувства? — переспросила я. Папа как-то углядел в этом обвинение.