Книга Ни кола ни двора, страница 41 – Дария Беляева

Я сказала:

— Толик я же люблю вас.

Он поглядел на меня странно, потом засмеялся громче моего, развязнее.

— Ну.

— Вы меня любите? Я вам немножко нравлюсь? Как женщина.

— Женщина, на, — выдавил он, продолжая смеяться, а потом вдруг глянул на меня и просиял.

— Как-то один раз я все-таки твою мать отжарил. Она потом залетела, и я все думал, что ты моя дочь. Радовался так, когда она тебя родила. Потом, правда, стало понятно, что ты рыжуля. Ну, да. Но с пару недель я был почти уверен, что ты у меня дочка.

Казалось, будто он вылил на меня ушат ледяной воды. Или, может быть, даже не на меня,а на мои детские рисунки, и картинка поплыла, и размылись краски.

— Вы мне врете!

— Неа! По серьезу все.

Почему-то то, что Толик сказал, сделало мне больно. Родительская любовь казалась мне идеальной. А оказалось, что и она — выдумка. И среди каких людей я вообще живу? Что-нибудь я о них знаю?

Кроме того, Толик, видимо, мне отказал. Намекнул, что я для него не женщина.

Нужно было расплакаться при нем, но я сумела только в своей комнате. Выкурила еще сигарету, сунула бычок в шкатулку с колечками.

Если мама переспала с Толиком, подумала я, значит она не любит папу?

Или любит недостаточно.

И Толик меня не любит.

Никто никого не любит в этом безрадостном, пустом мире на краю Вселенной.

Рыдала я долго, потом решила, что пусть он меня не любит, насильно мил не будешь, как говорит в таких случаях народ.

Но пусть переспит со мной, в таком случае, и валит, куда хочет. Пусть станет интересной историей с несчастным концом. Концом, ха-ха.

Я утерла слезы, умылась и стала думать. Что же я могла ему предложить? Наверняка, ему хотелось женщину, в конце концов, он недавно освободился. С другой стороны, может, он и не сам по себе гулял, а с дамами.

Но, в конце концов, говорят, что мужчинам очень нравятся голые женщины. То есть, в принципе, достаточно было выйти к нему без одежды.

Я разделась, посмотрела на себя в зеркало. Вид хотелось бы более праздничный. Тогда я взяла свои старые блестки-тени, как-то мы купили их в итальянском дьюти-фри. Я ими почти не пользовалась, на глазах они ощущались не очень-то комфортно.

Я высыпала на ладонь здоровую горсть и провела рукой по своему животу. Остался перламутровый след, будто от крыла бабочки, только ярче, намного ярче.

Я вымазала все тени, распределила их по лицу и телу, избегая, конечно, как раз таки области, для которой они были предназначены.

Я раздумывала, стоит ли брить лобок, блестела и чувствовала странную дрожь. Слез больше не было, вместо них только ощущение горячих глаз. Я подняла руку, и свет отразился от нее. Какая красота, подумалось мне. Сейчас я спущусь к нему, и он увидит меня голой, и захочет меня. А потом можно будет рассказывать подружкам:

— Я вся обмазалась блестками, вышла к нему без одежды, и мы стали целоваться. А потом он вставил в меня, и это было ужасно больно.

Или ужасно хорошо. В конце концов, не так уж важно.

Тут я услышала Толиков кашель. Толик поднимался ко мне.

Я почему-то ужасно испугалась, щеки залила краска. Я быстро напялила на себя шорты и майку, потому что боялась, что с нижним бельем буду возиться долго, и он застанет меня полуголой.

А ведь еще минуту назад я собиралась выйти к нему без одежды вовсе.

Он распахнул дверь безо всякого предварительного стука. Заехал кулаком по косяку только, когда она была уже раскрыта.