Книга Ни кола ни двора, страница 70 – Дария Беляева

И целовать его, подумала я, надо так же.

— Похоже, — сказал Вован важно. — На обсессивно-компульсивное расстройство.

— А у меня депрессия, — сказала я.

— Депрессивная триада, — сказал Вован. — Гипотимия, моторная и идеаторная заторможенность.

— Это че? — спросил Толик. Вован закурил, и я едва не упала со стула, так неожиданно было выхвачено из огня его (тем более, с огнем связанное) уродство. Лицо его было затянуто вздутыми, красными складками, из-за них лоб казался покатым. Сам череп выглядел вздутым и причудливым, стеклянным сосудом, который выдул неумелый ученик мастера.

— Это, — сказал Вован. — Плохое настроение, субъективная физическая усталость, снижение интеллектуальных функций.

Господи, подумала я, это про меня — тупая, ленивая и грустная.

Вован сказал:

— Такое бывает, не нужно себя винить в своем состоянии. Тебе следует обратиться за помощью.

Вот и все, как будто прочел мои мысли.

Мы сидели очень приятно, разговаривали о психологии, Вован любил слушать лекции, вживую и в электронном виде, знал он очень много.

Пока огонь зажигалки не озарял его, я забывала, что разговариваю с человеком, у которого в все лицо в красных рубцах, который потерял зрение. Я болтала с хорошим и милым знакомым, умным, добрым и безнадежно ищущим работу мечты.

Мы с Толиком сидели рядом. Я думаю, в темноте люди свободнее, чем при свете. Наши с Толиком руки, его левая и моя правая, были совсем близко, я позволила своей руке неудобно висеть, не положила ее на коленку или на стол, только ради того, чтобы случайно прикоснуться к нему.

И иногда это случалось, Толик слегка касался тыльной поверхностью своих пальцев моей тыльной поверхности пальцев. Жаль, нет для этих частей наших тел отдельных и менее громоздких слов, потому что именно они подарили мне ни с чем не сравнимые переживания.

Казалось, пальцы мои онемели и чувствуют всего только легкую щекотку, поднимающуюся почти до запястья. Иногда я закрывала глаза и представляла, как возьму его за руку. Ведь здесь никто не увидит.

Ха-ха.

Когда мы вышли от Вована, я смотрела на отбитый замок у входа на крышу без страха.

Я знала, что это вовсе не ружье, во всяком случае, не ружье Вована.

Кстати, он единственный ничего не сказал о блестках на моем лице. Сначала я думала, что дождь смыл их, но в разбитом зеркале в лифте увидела, что мое, перечеркнутое трещиной, лицо еще сверкает. Вот это стойкость.

Потом я подумала: дура.

Очень понятно, почему Вован не спросил про блестки на твоем лице. Он слепой, и ты все это время думаешь о том,что он слепой.

Как можно быть такой тупой?

На улице я спросила у Толика:

— А как Вован ослеп?

Толик пожал плечами.

— Да без понятия, если честно.

— Он не хочет об этом говорить? — спросила я.

— Может, и хочет, хер знает, — сказал Толик. — Я никогда не спрашивал.

— Но почему?

— Потому что с ним и без этого всегда интересно, — сказал Толик.

От Вована он прихватил начатую бутылку водки, и теперь размахивал ей туда-сюда, свет фонаря то тонул, то выныривал из стекла.

— А куда мы идем? — спросила я. — Уже темно, надо бы домой.

— У нас с тобой последний адрес на сегодня, но там быстро. Покормить и вымыть деда одного.

Я начинала волноваться за родителей. Телефон-то свой я отдала Фиме. Я предчувствовала, что мне достанется, но, в то же время, я бы душу отдала, чтобы этот день никогда не кончался.