Книга Марк Антоний, страница 10 – Дария Беляева

Погода, как и мое настроение, под вечер резко испортилась, и это задержало маму в гостях, а насс Тисиадом на крыльце. Я вытягивал ноги, и струи дождя приятно барабанили по моим пальцам.

— Разве тебе не стыдно? Украл мед, — сказал он. Я пожал плечами.

Я часто подслушивал разговоры отца с дядькой. Они тоже любили воровать, правда, деньги и у государства свободных людей.

Я сказал:

— Это мед моей семьи, правильно? Значит, он принадлежит мне.

— Никогда не слышал, чтобы сын наследовал от отца мед.

— Если наследует пасеки, наследует и мед.

Тисиад пожал плечами. В наступающей темноте пятна на его носу казались каплями крови.

— В любом случае, — сказал Тисиад. — Не надо было так делать. Тогда бы тебя не наказали.

— А я бы еще раз так сделал.

— Боги услышат, что ты бесстыдный, и еще сильнее накажут тебя.

Я пожал плечами, сделал вид, что никаких богов не боюсь. Тисиад сказал:

— Ты знаешь, почему вести себя надо хорошо?

— Потому что боги дают милость тем, кто…

Но он покачал головой. Эти пессимистичные греки. Тисиад посмотрел в дождливый сад, на склоняющиеся под струями воды веточки вишни, на молитвенно припадающие к земле от ветра кусты жимолости.

— Для богов мы, может быть, лишь песчинки, изредка самые чудесные из нас достойны их внимания, а, может, недостоин никто, — сказал мне Тисиад. — Но твое сердце будет пустым и легким, если ты будешь делать хорошее и не будешь делать плохого. Ты станешь хорошо спать, и тебе нечего будет стыдиться наедине с собой. Безмятежность и душевный покой, вот твоя милость за хорошие поступки.

Я сказал:

— Знаю тогда еще одну милость — бессовестность.

А потом до меня, малость туговато, но вовремя, дошло еще кое-что. Я вскочил:

— Что? Песчинки? Мы?

За двенадцать лет своего крайне эмоционального существования я не оскорблялся так никогда. Я отшатнулся, едва не упал со ступеньки, скользкой-скользкой от воды.

— Я — это я! Я особенный! Они не должны думать, что я — песчинка. Я веселый и замечательный! Я такой талантливый и красивый! Почему я всего лишь песчинка? И разве они меня забудут? Забудут, потому что я ничего не значу?

Я и сам не догадался, когда расплакался, просто вдруг холодные капли на лице сменились очень горячими. Ни одна мысль прежде не причиняла мне такой боли. Я вообще не знал, что бывает такая боль.

Справедливости ради, в двенадцать-то годков нормально чем-нибудьтак смертельно убиться. Но я и разозлился, разозлился страшно и сильно. Захотелось пнуть бедного и несчастного Тисиада, раскровить ему его красный нос.

— Разве это справедливо, что я песчинка? Зачем тогда вообще надо жить, если я ничего такого! Ничего особенного! И никто не любит меня!

— Ну-ну! — сказал Тисиад. — Марк, тебя любят родители, братья!

— А это тебе зачем, раз ты считаешь себя песчинкой?!

Меня уже было не остановить. Я сорвал с него его мудреный греческий амулет, и бросил ему в лицо. Амулет попал Тисиаду по носу, и под тусклым, хмурым небом кончик этого носа стал еще темнее, налился кровью.

— Марк Антоний! — крикнул он, но я побежал в сад, под дождь, такой маленький и глупый, что мне до сих пор стыдно.

Как же так, думал я, не хочу быть чем-то маленьким и незаметным, разве моя жизнь не значит ничего? Мне стало так одиноко и страшно в мире, который единственным росчерком нарисовал Тисиад. Я ненавидел этот мир — он был очень холодным, лишенным всякого смысла и выхолощенным. Легким, конечно, да, таким же легким и ненужным, как скорлупка от ореха. Я сел под яблоней в грязь и вцепился в свою буллу. Если эта золотая цацка должна была защищать меня от злых духов, значит хотя бы злые духи мной интересовались. Тогда я решил сорвать буллу, чтобы достаться злым духам. Голова же я, а? Невероятный умница.