Книга Марк Антоний, страница 117 – Дария Беляева

— Со мной случается, — сказал я, но не успел я вывернуться, как она принялась гладить мои губы. Клодия делала это так ласково и нежно, что я закрыл глаза от удовольствия, но, в то же время, в ее ласке не было ничего сексуального. Я быстро привык к ее нежности и расслабился, а она резко засунула мне пальцы в рот и стала гладить мой язык.

— Ты чего? — сказал я невнятно, но Клодия покачала головой, а потом сунула пальцы мне в горло, я оттолкнул ее, и меня стошнило.

— Твою мать.

— Вот, — сказала Клодия безо всякой брезгливости. — Теперь ты можешь пить дальше.

И действительно, всякий раз после того, как тебя стошнит — приходит замечательнейшее облегчение, исчезают все страдания и заботы.

Клодия подозвала рабыню, взяла у нее что-то и сказала:

— Открой рот.

— Второй раз я на это не куплюсь!

Тогда она разжала кулак и показалатаблетку на ладони, в спрессованном белом порошке были темные крапинки, на таблетке кто-то выцарапал солнышко.

— Что это?

— Экстази, — ответила она. Я что-то такое о чем-то таком слышал, поэтому открыл рот, и она положила таблетку мне на язык.

— Глотай.

Мы с ней пошли обратно, и я спросил ее:

— А что будет?

— Станет очень хорошо, — пообещала Красотка Клодия. — Подожди немного.

— А зачем ты спросила меня про зло?

— Ты так винил себя, я думала, ты что-то про это знаешь, — сказала она. — Ты меня впечатлил.

Я думал, что таблетку она дала мне за хороший ответ, но к тому времени, как мы вернулись, все уже закинулись и ходили с огромными зрачками. Через полчасика я почувствовал, как сердце бьется сильнее и чаще, а потом пришло и ощущение невыразимого полета. Холодная ночь стала теплой, и все наполнилось светом и любовью, каких я не знал прежде.

Парень, которому я хотел вмазать, показался мне лучшим другом, и я сказал ему, что он прекрасный человек. Да и вообще каждый из тех, с кем я провел тот вечер, вдруг стал для меня особенным. Я полюбил этих людей, я полюбил Клодию, и, хотя это прошло к рассвету, сменившись такой же искусственной и такой же пронзительной тоской, тогда я ощущал себя частью какого-то большого и небессмысленного плана вместе со всеми другими людьми.

Сознание оставалось ясным и ярким, но в то же время мир казался мне очень нежным, воплощенной любовью, которая никогда не увянет и не угаснет. Я вдруг почувствовал эту живую линию, идущую с самого начала времен в меня и через меня — в будущее.

Короче говоря, скажу тебе сразу, Луций: что оно того не стоит понимаешь только на следующее утро. А тогда я думал, что Клодия сделала мне величайший подарок в мире. Разве что я все время клацал зубами, и к утру у меня стала ужасно болеть челюсть.

Оргия все-таки случилась, но я почему-то ни с кем так и не трахнулся. Я лежал с рыжулей на песке, и она, растянувшись на мне, гладила мое лицо.

Я говорил ей, что люблю ее. Она говорила:

— Я никогда не любила никого так сильно, как тебя, Антоний. Я больше никогда не буду плакать, потому что я люблю тебя.

Когда я гладил ее, то хорошо ощущал, как ей нравятся мои прикосновения. Я ощущал это будто бы ее кожей. У нее было длинное, гибкое тело, тоже как у кошки, и, лаская ее, я чувствовал,как ее возбуждение нарастает и спадает.

— Почему мы не трахаемся? — спросил я.

И она ответила:

— Потому что наша любовь выше этого.

— А как тебя зовут? — спросил я тогда, накручивая на палец прядь ее волос.