Книга Марк Антоний, страница 126 – Дария Беляева

— Но ты не умеешь играть на его поле, — сказал я. — Честно тебе скажу, сенат так не работает. А как он работает, ты понятия не имеешь.

— Как будто ты имеешь, — сказал Клодий.

— А я тем более, — ответил я бесхитростно. — Знать не знаю. Вот бы здесь был Публий. Он бы точно понял, как прищучить гада.

К тому времени я уже несколько раз рассказывал Клодию эту историю, и каждый раз он, хоть и не был согласен с заговорщиками, обращался ко мне с искренним сочувствием. Вот и сейчас Клодий сказал, что помощь моего отчима не помешала бы и правду, хотя бы добрый совет.

Вдруг я, в связи с вышесказанным, вспомнил, как его судили. И вспомнил, как Цезарь давал интервью и говорил о законе.

— Закон Семпрония! — выпалил я. — Семпрония Гракха!

— Ну и чего? — спросил Клодий.

— Того, — сказал я. — Что никто не может убивать римского гражданина без санкции народного собрания! А он убил целых пять! Ну, и вообще будет выглядеть так, как будто ты продолжаешь дело Гракха. Очень разумно.

Клодий щелкнул пальцами.

— Точняк! Обалденная идея, Антоний! Мысля красивая, мне нравится, тем более, что Цезарь вроде чего-то такое даже пиздел же по телику.

— А я об этом и вспомнил. Не благодари, великолепный Марк Антоний всегда к твоим услугам.

О, было истинным удовольствием наблюдать, во что вылился наш тогдашний маленький разговор. Говорят, Луций, что Цицерон, скотина, ползал на коленях перед Помпеем. Не знаю, так ли это, но верить хочу.

Надеюсь, он изрядно настрадался, зная, какой позор навлек на себя своим преступлением. Думаю, Клодий хотел смерти Цицерона так же сильно, как и я. Однако было бы несправедливо упрекать его в убийстве римских граждан, предлагая его убийство. И чтобы избежать ненужной иронии, было решено остановиться на ссылке. Клодий в лицах пересказывал нам с Курионом (о, ирония, это твой великолепный брат помог Куриону сойтись с его обожаемым Клодием) всю эту историю, и мы ужасно радовались. Курион, впрочем, не так яростно, как я, ему нечего было иметь против Цицерона, он просто любил позлорадствовать.

В конце концов, Цицерон убрался из города, правда, добровольно, чтобы сохранить хорошую мину при своей невероятно плохой игре.

Тогда Клодий пришел ко мне и сказал, что любит и ценит меня, и знает, сколько зла причинил моей семье Цицерон.

— Другалек, — сказал Клодий. — Я тебе реально предлагаю замес, сука слился, но остался его дом. И он теперь наш.

Ох уж эта его вульгарная латынь.

Был и еще один смысл, его мне Клодий объяснил по дороге.

— Разрушение, — сказал он. — Вот что такое созидание в самом начале. Мы с тобой будем разрушать, да, сука, бля, мы будем разрушать. Я хочу чтобы ты это испытал. Это просто необходимо. Ты хочешь быть, как я, я покажу тебе, как.

Саму дорогу я помню плохо, наверное, от радостного волнения, охватившего меня тогда. Помню вот, как мы стояли на лужайке перед домом Цицерона. Хорошенький домик, надо сказать. Очень изящный, почти воздушный. Произведение искусства.

Я смотрел на этот дом и знал, что мы сожжем его.

Куриона Клодий не взял, и вообще никого из своих обычных товарищей не взял, кроме меня. Он запустил в дом Цицерона настоящих разбойников, а потом уже зашли мы. Всюду сновали люди, они выносили вещи, били шкатулки, сгребали украшения, плескали жидкой грязью на стены, разрисованные птицами и травами, выносили запасы вина, бросали со второго этажа бюсты. Я переступил через бюст Фукидида, уставившегося на меня слепыми глазами.