Книга Марк Антоний, страница 127 – Дария Беляева

— Историк, бля, — сказал Красавчик Клодий и сплюнул. — История — насильница. Ненавижу историю.

Он пнул и без того разбитую голову Фукидида.

— Сука, бля.

Я чувствовал какую-то злую, идущую из груди радость, неостановимую, неудержимую. Вместе со всеми я бил, резал, заливал грязью то, что было когда-то жизнью Цицерона. И мне становилось радостно от мысли, что я уничтожаю часть его.

Для Клодия же разрушение имело сакральный смысл. Таким было его таинство. Он погружался в него, будто жрец. И для Красавчика Клодия здесь не было границ.

Впрочем, я почувствовал себя неловко лишь раз, когда Клодий вытащил свитки из библиотеки Цицерона и сбросил их в горячую ванную, вода тут же почернела, а я вдруг почувствовал печаль. Книги были для меня почти живыми. Это ведь человеческие мысли. Да и сколько труда вложено в эти дорогие вещи. Побольше, чем в иные фрески и вазы.

Я смотрел, как чернила покидают пергамент и становятся ничем в горячей воде. Я сказал:

— Жаль библиотеку.

Клодий сказал:

— Ничего нежаль, сука, бля.

А потом он прыгнул в черную воду и утянул за собой меня. Мы барахтались среди размокшего пергамента, и Клодий просил (он никогда не велел, только просил) принести нам выпить. Тогда-то я и попробовал знаменитое опимианское вино, которым, по дядькиным словам, должен был насытиться — оно оказалось вязким и горьким на вкус. Ничего особенного.

Клодий, задыхаясь от смеха, говорил:

— Разрушение — вот что главное, остальное ты вправе забыть!

А я приноровился и ощутил эту радость уничтожения чего-то по-настоящему ценного.

— Убийство вещи, — сказал я, и Клодий кивнул, повторил, смакуя:

— Убийство вещи. Мне нравится.

Мы сильно напились, уродуя дом Цицерона. Помню, вечером я лежал на постели Цицерона и резал ножом его мягкие ласковые простыни. Нет, сука, никогда тебе не спать на них, думал я. Клодий, тоже совершенно пьяный, лежал рядом и смотрел в потолок.

Я вдруг спросил его.

— А как это было?

— Чего? — спросил он, повернувшись.

— Ну, с Таинством Доброй Богини.

Помнишь эту историю, родной? Когда Клодий из любви к жене Цезаря проник туда, куда не проникал прежде ни один мужчина: переодевшись в женское платье, он пробрался на Таинства Доброй Богини.

— А, — сказал Клодий, он взял пустую амфору, перевернул ее над головой, на лоб ему упала пара капель вина. — Нормально.

— А что там было-то? — спросил я.

— Да я ничего особо и не видел. Бабы чего-то там бормотали, мазали лбы благовониями. Херня какая-то, если честно, я большего ожидал.

Вдруг Красавчик Клодий резко приподнялся на кровати, бросил амфору в стену, и та со звоном разбилась.

— Мне понравилось другое, — сказал он. — Понравилось, что я разрушил их маленький мирок. Что я сделал то, что было нельзя. Вот что главное. Все должно быть можно. Вот тогда — заживем.

Он говорил резко, зло, маленькие острые зубки клацали сильно, но вдруг Красавчик Клодий блаженно улыбнулся и вновь упал на кровать, уставившись в потолок.

— Я построю на этом месте храм, — сказал он. — Прекрасный храм, потому что за разрушением всегда следует созидание!

Я покрутил пальцем у виска, а Красавчик Клодий громко засмеялся, вытянув ноги в грязных берцах на дорогущей простыни.

Потом, когда мы смотрели на пламя, объявшее разграбленный дом, Клодий все говорил:

— Это будет прекрасныйхрам, такой прекрасный храм, боги и люди будут любить его одинаково сильно, сука, бля.