Книга Марк Антоний, страница 146 – Дария Беляева

Я ел со своими солдатами, пил со своими солдатами, мы делили вместе все радости и горести, и со временем мне совсем перестало быть интересно в компании Габиния и офицеров высшего ранга.

Во время долгих переходов я развлекал своих ребят историями или пошлыми рассуждениями.

— Еврейки, — говорил я. — Все говорят, они очень узкие, даже те, у кого много детей. Поэтому их мужчины срезают себе кожу с члена. Чтобы не кончать быстро! Мы будем воевать против людей, которые принесли такие жертвы, чтобы удовлетворять своих женщин.

И начиналась некоторая дискуссия.

Я был простодушен, посвящал солдат во все проблемы, в подробности своей собственной мирной жизни, и слушал их истории, советовал им что-то, общался так, словно мы были собутыльниками где-нибудь в Субуре. Мне ужасно повезло, что, пока я учился искать баланс между субординацией и любовью, рядом со мной были такие добрые и верные мальчишки. Их было чуть больше четырехсот,но, говорю тебе, помню я до сих пор каждого. Были у меня и любимцы: Гней Гатерий, лучше всех игравший в кости, невероятный везучник, Гай Ацилий Северус, совершенно, несмотря на устрашающее имя, безобидный малый, Квинт Варус с его кривыми зубами и шепелявым голосом, он всегда меня смешил. Но, если начну перечислять всех, не управлюсь до конца целого мира.

Они хорошие люди, а, может, я так считаю, потому что то был мой первый отряд, и я не столкнулся с теми сложностями, с которыми обычно сталкиваются молодые офицеры.

Многие погибли, и о них я до сих пор жалею, даже сейчас, хотя ныне я теряю куда больше людей.

Теперь, обладая опытом, я уже вижу все ошибки, которые совершал, и вижу, почему кто-то погиб, а кто-то выжил, все это становится простым и легким, как схема на карте. А тогда я действовал по наитию. Оно чаще бывало верным, чем нет.

Я бросался в бой, не боясь смерти и почти не помня себя. Убивать было не страшно, умирать тоже. Страшно только облажаться.

Кровь вызывала у меня восторг, у нее все еще был праздничный цвет. Запах гниющих на солнце трупов быстро въелся в ум и сердце, и перестал вызывать какие-либо чувства. На мертвых, если их много, привыкаешь смотреть очень быстро. Я все искал в себе хоть что-то, что протестовало бы против смерти, крови и боли — и не нашел. Я вдруг оказался на своем месте. Меня заводила возможность показать себя, заводила необходимость действовать быстро и в нужный момент, нравилось наносить удары, нравилось, когда они были смертельны, нравилось побеждать.

Когда-то Цезарь сказал мне, что на войне не стоит думать, потому что любой думающий человек сойдет с ума.

— Поэтому, — сказал Цезарь. — Ты хорош в этом искусстве.

— Потому что я тупой?

— Потому что ты умеешь вовремя перестать думать.

И это, может быть, самое главное. Я видел множество офицеров куда лучше, куда умнее меня, которые не могли прекратить думать, просчитывать, предугадывать. И они умирали. Просто потому, что у них не было того животного чувства, которое всегда спасало меня, и которое включалось только тогда, когда отключалось все остальное. Я всегда умел выбрать для нападения нужный момент, умел выбрать кратчайший путь достижения желаемого и умел приободрить своих солдат перед самым безнадежным заданием.

Я переменился. Стал жестче, но,вдруг, и куда менее эгоистичным. Мне пришлось думать о других, они были под моей ответственностью, их жизни зависели от меня. Но мне показалось, будто я готовился к этому всю жизнь, подспудно, будто во сне, по ночам (или по утрам сказать лучше, зная меня?). Все, что было во мне хорошего вдруг развернулось и расцвело.