Книга Марк Антоний, страница 200 – Дария Беляева

Лонгин чуть ли чувств не лишался, Курион шептал ругательства, а я все продолжал неистовствовать, пока Курион не схватил на бегу чашку с горячей водой с лимоном, которую продавал какой-то мужик, и не вылил ее содержимое мне в лицо.

— Очнись, идиот тупорылый! — заорал Курион.

— Весьма печально, — сказал Лонгин. Ты его, наверное, помнишь, длинный, похожий на призрака, всегда грустный и нервный человек с язвой желудка.

Так вот, он сказал, задыхаясь:

— Весьма печально. А я хотел в Байи съездить. Теперь не съезжу.

До ночи мы прятались у Лонгина. Его мать, такая же длинная призрачная женщина, все время приносила нам что-нибудь поесть в надежде подслушать наши разговоры.

Но, на самом деле, они были не очень-то примечательные.

В основном, Курион обхватывал голову руками:

— Все было очень плохо, но ты, мать твою, ты сделал все еще хуже! Поздравляю!

Лонгин молча ел пульс, на что угодно другое, кроме этой нехитрой каши, у него не хватало желудка. Когда я спросил его:

— А ты что думаешь?

Он повторил:

— Весьма, весьма печально.

Помолчав, он добавил:

— Но что уж теперь делать?

— Да, — сказала его мать. — Что вам делать, Квинт? Надо подумать. Прошу прощения, друзья, я лишь проверяю, достаточно ли у вас всего.

Я широко улыбнулся ей.

— Спасибо за твою заботу. Мы очень признательны.

— Я бы на твоем месте был бы так вежлив с Катоном, — сказал Курион.

— С этим…

— Тише, — сказал Лонгин. — Не при маме.

— Но, друзья, нам действительно нужно уезжать, — сказал Курион. — Сегодня же ночью.

— Если мне будет позволено высказаться, —осторожно начала мать Лонгина. — Вам необходимо переодеться во что-нибудь неброское.

Она вздохнула.

— Вроде рабского платья.

— Отличная идея! — сказал Курион. — От этой женщины больше пользы, чем от вас обоих, народные защитники.

Я сказал:

— Не зли меня, Курион. Мне не хватает сегодня крови.

— Откусишь голову Катону при следующей встрече, — сказал Курион. — Это тебя изрядно взбодрит, дружочек.

Он поднялся на ноги:

— Решено, обрядимся в рабов и поедем к Цезарю. Пусть он знает, что эти скоты объявили ему войну.

Лонгин сказал:

— Как бы нас не выудили отсюда до заката.

— Не, — сказал я. — Кишка тонка.

— Так вот в чем причина твоей самоубийственной тупости, — сказал Курион. — У них, оказывается, кишка тонка.

— А ты, умник, что ж ты молчал?

— Я понимал, к чему все идет. Я понимал, что они выдадут Помпею чрезвычайные полномочия, и вы с этим сделать ничего не сможете. Я был трибуном до тебя, если помнишь. И я знаю, как это работает.

— Знаток, тогда почему ты был таким хреновым трибуном?

— Я не был хреновым трибуном.

— О, нет, ты был. Ты был самым хреновым трибуном после…после…

— Вот! Ты плохо знаешь историю! Назови хоть одного трибуна, кроме себя, меня, Клодия и Лонгина!

— Гракх!

— Ну, и еще! Это все знают!

— Брат Гракха, второй Гракх!

— Ребята, — сказал Лонгин тихо. — Давайте не будем ссориться. Нам и без того пришлось весьма нелегко. И еще придется.

— Ты так пессимистично настроен, — сказал я. — Прошу прощения, мама Лонгина, а у тебя есть что-нибудь кроме еды? Выпить, там?

Мать Лонгина скрылась на кухне, а я откинулся на ложе.

— Боги небесные, как же нам теперь сказать все Цезарю!

— Ты, должно быть, решил объесть Лонгина, потому что переживаешь о грядущих лишениях? — спросил меня Курион.

Я хлопнул рукой по столу, так что тяжелые металлические кубки подскочили.