Книга Марк Антоний, страница 229 – Дария Беляева

А вот теперь она плакала, и волосы ее были распущены, и неровно подрезаны. То и дело она проводила пальцем себепо шее, там, куда должен был приходиться надрез.

— Раз, — говорила она. — И нет. Раз, и нет его больше.

Ее свободную руку держал в своей большой руке я. Свадьба, кстати говоря, была просто прелесть. Фульвия любила красивые праздники.

Потом была похоронная процессия, в которой все я устроил так, как надо. Будто не моя кровь и волосы Фульвии остались в погребальный урне. Словно нам было, что хоронить.

В безликой череде предков Куриона, их посмертных масок, надетых на живых, я все смотрел на маску его отца. Изумительно похожи, если уж на то пошло. Можно представить, что это маска самого Куриона.

Большое облегчение мне принесла мысль о том, что отец гордился бы Курионом.

Отец его ценил мужество, смелость и преданность. Курион не всегда обладал этими качествами, во всяком случае, не в юности. И я не вполне понимал его поступок, хотя с моей точки зрения он был правильный.

А вот, глядя на его отца, вернее, на человека, игравшего роль Куриона-старшего, ставшего остовом для его посмертной маски, я все понял.

Курион не Цезаря боялся, он хотел, наконец, впечатлить отца. По-настоящему впечатлить.

И, если только есть справедливость в подземном мире, Плутон должен был дать знать Куриону-старшему о том, как закончил жизнь его сын.

Но, думаю, Курион-старший не стал бы от этого счастливее. Мне вообще казалось, что он бы расплакался. Трагическая история: и отец и сын любили друг друга больше, чем сами о себе подозревали.

Но к другим событиям этого необычайно плодородного периода. Вместе с Долабеллой вернулся в Рим Гай. Как ты знаешь, в Иллирии дело для него обернулось плохо, но я выкупил его из плена.

Удача никогда не была на стороне Гая, ты знаешь. И он сделался еще более хмурым, еще более мрачным, еще более озлобленным на весь мир. Мои радости его раздражали, так что при нем я старался о своих победах не упоминать, хотя ты-то любил о них послушать.

Помню, в тот вечер мы с тобой говорили о Фульвии. Мама пошла спать, а мы возлежали и пили вино.

Ты спросил:

— Марк, а ты женишься на ней?

В этом вопросе снова мелькнуло что-то такое детское и забавное. Женюсь ли я? Я не знал. Киферида отпустила меня легко, будто мы были совершенно случайные люди, но вот Антония — Антония оставалась моей женой и матерью моего ребенка.

Я пожал плечами.

— У Фульвии не закончен еще траур.

Да и мои чувства к Антонии не были так уж просты. Я любил ее, хоть и очень по-своему, странно, но то было живое, двигающееся, пищащее, настоящее чувство, и его нелегко было убить, оно извивалось, как крошечное животное.

Я сказал:

— Лучше бы ты спросил, что будет, когда вернется Цезарь?

— А что будет? — спросил ты. — Говорят, у него есть множество идей, как сделать мир лучше!

Я кивнул.

— Я, конечно, особенно не вникал.

— Как же ты пошел за ним?

— Ну, — сказал я. — Так вышло. Однако, я знаю его как человека умного. И он понимает, что происходит в Риме. Правда понимает. Он даст людям работу, дома и хлеб. Все, как ты любишь.

— А ты, Марк, смотрю, крайне осведомлен, — засмеялся ты.

— Еще бы. Информация из первых уст. Цезарь сделает всем хорошо, как я понимаю.

— А ты не хочешь сделать всем хорошо?

— Только самым красивым женщинам, — сказал я. — Начну с малого.