Книга Марк Антоний, страница 252 – Дария Беляева

Дело было уже вечером, в палатке, куда я зашел после обильных возлияний, чтобы поспать. Честно говоря, я на ногах едва стоял. Я принял все эти разговоры за типичные жалобы на власть имущего и кивал, как болванчик. Под это дело я решил догнаться и выпить еще, а дальше — ничего не помню.

Цицерон утверждал в личном разговоре со мной, что Гай Требоний предлагал мне убить Цезаря, причем, вроде как, практически немедленно, по пути домой.

Не знаю, так ли это. Цицерон говорил, что я все выслушал, идею не поддержал,но и о заговоре не сказал.

Может быть. Во всяком случае, для меня та ночь — сплошное черное пятно, никакого заговора я не помню, да и сомневаюсь в его существовании. Что Требоний был одним из недовольных и, согласно своей брюзгливой натуре, спешил пожаловаться всем на все мне было известно давно, слова его я всерьез не принял, а остаток ночи выветрился у меня из головы, как дымок прогоревшего костра.

И в этом смысле я невинен, как дитя. Требоний с тем же успехом мог поведать свою тайну сосуду с вином или яблоку, и получил бы тот же самый отклик.

Однако, когда я думаю о том, что мог устранить хотя бы одного из будущих заговорщиков заранее, мне делается тоскливо.

Люди говорят, что я плох и омерзителен. Во многом это правда. Но я никогда бы не предал Цезаря, я всегда ценил его, и был благодарен ему за предоставленный мне в жизни шанс. Я какой угодно, во мне достаточно поводов для насмешек и злословия, но только я не предавал Цезаря.

Да и вообще, так ли я жесток? Когда мудачок Долабелла сложился о меч собственного телохранителя, я не очень обрадовался. Может, не такой уж я и конченный человек? С чего я вспомнил об этой карликовой хуйне? Да с того, что он и замочил Требония в Смирне. Как мы друг друга грызли! Никто не жрал себе подобных с таким упоением, как мы, правда?

Но говорю тебе честно, да, я повинен во многом, в том числе и в предательствах, однако никогда я не предавал Цезаря, и не думал о том, чтобы предать его, и совесть моя чиста, может, перед этим единственным человеком и только перед ним.

Помню наш последний разговор с Цезарем.

Он сказал мне:

— Антоний, мы не будем спешить. Станем действовать осторожно, будто у нас есть все время мира.

Даже не помню, о чем он тогда говорил. Не о царской власти точно. Что-то о реформах, у него было море планов на этот счет — он хотел построить совершенно новое государство.

Так вот, я сказал:

— Ладно, не спешить, так не спешить. Хотя я плохо тебя понимаю. Я всегда стараюсь сделать и получить все как можно быстрее.

— А почему? — спросил Цезарь. — Даже если подождав, ты бы получил в два раза больше?

— Да, — сказал я. — Даже если бы и так. В детстве у меня был страх, что все исчезнет. Если я не съем пирог, он исчезнет, если я не получу игрушку, она исчезнет. Вот такой страх пустоты.Ненавижу все пустое.

Цезарь улыбнулся и кивнул.

— Я тебя понимаю. Это очень глубинный страх.

Я смутился. Мне всегда было приятно рассказывать Цезарю о моей душе. Никто больше слушать об этом не хотел, а Цезарю было интересно, или он хорошо делал вид. Я люблю поговорить о себе, ты знаешь.

Но стоило, пожалуй, тогда поговорить о нем. Спросить, почему он полагает, что у него есть все время мира? Что заставило его так думать?

Может, его бы это отрезвило, хотя и вряд ли. При всех своих достоинствах, Цезарь на самом деле не умел следовать советам. Он раздавал их направо и налево, но никогда не следовал им сам.