Книга Марк Антоний, страница 285 – Дария Беляева

Оправдываться мне вовсе не хотелось, да и чем я мог оправдаться? Смех звенел у меня в ушах, и хотя в рядах солдат он давно стих, мне все казалось, я слышу его, слышу и буду слышать, он останется со мной навсегда.

И хотя за мной было много преданных сторонников, которые тут же начали бранить солдат, я чувствовал себя крайне одиноким.

Но не беззащитным, нет. Я улыбнулся и сказал своим помощникам:

— Выявить зачинщиков бунта, а если их нет, то просто отрубите голову каждому десятому.

Помолчав, я добавил:

— Мы повысим плату оставшимся. Я здорово сэкономлю на мертвецах.

Около трехсот человек не пережили одной очень смешной шутки, зато оплата возросла — так нашлось решение.

Когда ты узнал об этом, то прислал мне гневное письмо.

Я помню его наизусть.

"Марк! Когда яузнал, разве мог я поверить сразу, что это ты, а не злой дух, что поселился в твоем теле?

Как мог ты пролить кровь солдат, которые так необходимы нам для войны с убийцами Цезаря? Ты не лучше их! Они пролили кровь Отца Народа, ты же льешь кровь самого народа! Ты удобрил ей землю Брундизия, но что дальше? Ты хочешь их любви, но откуда взяться любви к кровавому тирану, каковым ты стал?

Если они смеялись над моим Марком, он посмеялся бы вместе с ними.

Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример?"

Это письмо я слушал, засыпая в своей палатке. Я был очень пьян, и в лагере еще пахло кровью.

Эрот зачитывал мне письмо, и я повторял отдельные слова.

— Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример? — пробормотал я. — Эрот, что ты думаешь об этом?

Эрот сказал:

— Теперь я не осмелюсь поделиться с тобой этим, господин.

Я с трудом приподнялся и схватил Эрота за руку.

— Скажи, прошу.

Как пахло кровью. Вообще-то я люблю этот запах, но в ту ночь он почему-то был невыносим, может, по контрасту с ее прохладной свежестью.

Эрот сказал:

— Поспешное решение. Ты добился покорности, господин, покорности из страха, но не любви. К тебе достаточно уважения, и многие обожают тебя, но для этих солдат ты навсегда останешься врагом. Прошу, не доверяй им серьезных дел.

— Разве не проявил я похвальную твердость?

— Цезарь, которым так восхищается, мой господин, исповедовал политику милосердия.

— Он не потерпел бы смеха над собой.

— Но разве ты не любил смеяться вместе с солдатами? Они привыкли к тому, что ты смеешься и плачешь вместе с ними и обращаешься к ним, как друг. Зачинщики, агенты Октавиана, несомненно на это и рассчитывали. Солдаты поддержали их смех, потому что знают тебя, как добродушного человека и солдатского друга.

Я помолчал. Вдруг меня стошнило. Вытирая рот, я спросил:

— Эрот, ты знаешь меня с детства, кем я стал?

— Никем, кем не смог бы стать тот мальчик, которого я знал с детства.

Этот фокус с подавлением бунтов я проводил много раз, однако никогда прежде — с теми, кто мне верил. Мне было мучительно больно, и до сих пор, пожалуй, если бы я мог изменить что-то в своей жизни, я изменил бы Брундизий. Наверняка было другое решение. В стиле того Марка Антония, который смеялся и плакал вместе сосвоими солдатами.

Во всяком случае, слабое утешение, это меня кое-чему научило. С тех пор я старался не давать агентам Октавиана вывести меня из себя.

Однако, неожиданный плюс, молва о Брундизии разнеслась быстро, и с тех пор простые солдаты не особенно поддерживали провокации.