Книга Марк Антоний, страница 282 – Дария Беляева

Но, помимо печальных чувств, у меня было множество забот. Я не мог рассчитывать на то, что получу Цизальпийскую Галлию, которую я сам себе прекрасно назначил, без боя. Цицерон все активнее призывал к борьбе с этим великолепным Марком Антонием, и меня того и гляди могли объявить врагом народа. Официально этого так и не случилось, однако не солгу, если сообщу, что обращались со мной именно так.

В любом случае, мне нужно было собрать легионы, но теперь, отлученный от денег Цезаря, которыми завладел, наконец, Октавиан, я не мог предложить дельной суммы за службу.

Расскажу тебе о Брундизии, тем более, что ты многого не знаешь о том, что там произошло, во всяком случае, всего я тебе никогда не говорил. О, это не та история, которую я могу поведать всем, кому интересно. Но разве я не решил быть честным перед самим собой и тем самым хотя бы отчасти себя понять?

Нет, не Брундизий. Сначала Фульвия, и наша с ней последняя ночь перед моим отъездом. Я собирался сначала провести агитацию в Южной Италии, набрать людей, а затем отправиться в Цизальпийскую Галлию.

Странное дело, Луций, мы с Фульвией не говорили ни о чем важном, она не давала мне непрошеные советы, а я не жаловался на тяжкую судьбу великолепного Марка Антония, лишённого ныне главной ценности — любви человечества.

А если бы я сказал Фульвии это, разве не вправе была бы она ответить что-то вроде:

— Главная ценность этого великолепного Марка Антония, наверное, все-таки пить, пока не стошнит.

И это тоже правда.

Но нет, мы с Фульвией молчали о грядущем, оно страшило нас и в то же время казалось нелепым, неспособным произойти именно с нами. И вот мы, потные и уставшие от долгой любви, тяжело дышали и смеялись так, словно бы я никуда не уезжал.

Фульвия накручивалапрядь моих волос на палец:

— Такой кудрявый, — говорила она. — Такой смешной. То ты каштановый, то вдруг рыжий. Как думаешь, может ли быть так, что все рыжие люди — родственники?

— В таком случае, мы с тобой все это время занимались, чем не следует.

— Я полюбила тебя за то, что ты такой кудрявый. Мне так надоело завивать волосы, подумала я, хочу от него кудрявых детей.

— Интересно, — сказал я. — На кого будет похож наш Юл?

Фульвия коснулась рукой живота, пальцы ее, ловкие, длинные, нелепые, описали полукруг.

— На тебя, — сказала она уверенно. — Я точно знаю.

Я засмеялся, а Фульвия спросила обиженно:

— Что? Не веришь мне?

— Почему же не верю. У тебя все дети на отцов похожи, это удобно.

— Да, — сказала Фульвия и вдруг задумчиво добавила. — Я любила Клодия. И Куриона. Правда. Может, я не самая милая девочка на свете, но любви во мне много.

— Какая ты девочка?

— Такая же, какой ты мальчик.

И ни слова о разлуке, ни слова о том, что нам предстоит.

Я сказал:

— Ты такая красивая у меня.

Она сказала:

— Самый некрасивый у меня был Курион.

И снова Фульвия принялась накручивать прядь моих волос.

— Кудрявенький, — сказала она. — Хорошенький.

— Жаль только, что ты больше не красишь ногти таким желтым лаком.

— Лимонным, — сказала она.

— Лимонным?

— Да. Такой цвет. Лимонный, как лимоны. Ну что ты в самом деле?

Ни слова ни об Октавиане, ни о Цицероне. Ни о ком, кроме нас и тех, кого с нами уже нет.

Я сказал:

— Слушай, а Клодий тебя любил?

— Проблема Клодия была в том, что он любил всех на свете. Он так любил людей, теперь это даже странно.