Книга Марк Антоний, страница 280 – Дария Беляева

И, конечно, из жалости решил мне поведать этот жутко интересный и захватывающий факт из своей жизни.

Я сказал:

— Так вот, ты любишь Рим. Республику, так? От диктатуры у тебя болят зубы.

— В этом есть доля правды, — сказал Цицерон. О этот нервный мелкий человечишка, только выступая, он обретал силу, а в остальное время — как жалок и слаб, и мелочен он был.

— Но ценишь ли ты римскую кровь? — спросил я. — Лучших людей твоей ненаглядной Республики. Лучших наших людей? Нравится ли тебе, когда римляне льют кровь римлян?

— Разве не свойственно людям бороться за то, во что они верят? — спросил Цицерон.

— Но не устали ли мы вцепляться друг в друга? Не мы с тобой, у нас-то хватит сил, я о людях в целом.

Цицерон взял еще одно яблоко, взвесил его в руке. Он сказал:

— Хочешь сказать ты пришел принести мир? — спросил меня Цицерон.

Я покачал головой.

— Нет. Но я предлагаю тебе войну далеко отсюда. Это много.

— Кровь при этом будет литься одинаковая. Тебе всегда сложно было строить длинные логические цепочки, Антоний.

И я согласился с ним.

Недавно прошелдождь, и в имплювий еще попадали редкие, стекавшие с крыши, капли.

— Тебе нечего мне предложить, — сказал Цицерон. — Потому что ты жесток и бесчестен. Я буду с тобой откровенен, вот и все. Ты не хочешь ничего хорошего.

Неправда, неправда, неправда. Я хочу, чтобы меня любили.

Но сказал я тогда вот что:

— Мы все равно покончим с заговорщиками, так или иначе.

— Ты отпустил их, и теперь ты же хочешь их убить. Ты непоследователен и редко думаешь хотя бы на шаг вперед.

— У меня были свои соображения на этот счет, — сказал я.

— Вероятно, они глупы.

— Вероятно.

Мы помолчали.

Я сказал:

— Ты убил моего отчима.

Вдруг я испытал странное чувство, легкость и невероятное желание сказать все, как есть. Высказать причину моей ненависти, которая лежала далеко-далеко от политических разногласий.

— Потому что он был изменником, — сказал Цицерон. — Но ты почему-то считаешь, что я имел в виду нечто личное.

— Разве это не нечто личное — задушить члена моей семьи?

— Еще одна твоя проблема состоит в том, что ты не отделяешь политику от течения твоей обыкновенной жизни.

— Моей необыкновенной жизни.

Цицерон издал резкий, неприятный смешок и показал мне ряд серых зубов, удивительно ровных.

Он сказал:

— Но ты ведь хочешь сделать важное заявление, так?

— Так, — сказал я. — Ну вот так вот. У меня нет никаких аргументов, почему ты должен прийти, кроме одного. Ты правда переживаешь и убиваешься из-за своей Республики.

— Из-за нашей Республики.

— Нет, — сказал я. — Из-за своей. Она у тебя в голове.

— В последнее время я думаю об этом все чаще.

Снова полил дождь, вода закапала в имплювий сквозь люк в крыше. Быстрые и тяжелые, капли разбивались о толщу воды и становились ее частью.

Я вдруг подумал, что это похоже на историю. Очень.

— Ты придешь? — спросил я.

Цицерон встал.

— Сами боги не хотят нашего разговора. Я приду и послушаю тебя, разумеется. И выскажу свое мнение. Оно будет честным. Это самая жалкая попытка меня уговорить, Антоний.

Я это понимал.

И я сказал:

— Ну ладно.

Проходя через переднюю, я посмотрел на статуи предков Цицерона — прослеживалось фамильное сходство, прежде всего у всех у них были тяжелые выступающие лбы.

— Уроды вы все, — сказал я. Но вдруг почувствовал, что почему-то, впервыеза долгие годы, ненависть отпустила меня.