Книга Марк Антоний, страница 278 – Дария Беляева

Тут уже не выдержал даже Октавиан. Он подался назад, посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Ты пьян, Антоний!

— Я не пьян!

— Значит, ты безумен!

На том мы и расстались.

И, думаю, с тех пор я действительно стал врагом Октавиана. Он испугался, что я безумен. И Октавиан не мог допустить, чтобы безумец оставался у власти.

Вот такой вот патриот. Почему я вообще пишу о нем столько хорошего? Октавиан — мальчишка, Октавиан — щенуля. Но сложно спорить с правдой.

Все последующие дни я был сам не свой. И хотя я настойчиво старался подумать о проблемах города и страны, к примеру, о регулярно обваливавшихся инсулах, которыми ты так хотел меня заинтересовать, или о том, что заговорщики, которым по моему распределению достались провинции, собирали силы, чтобы вернуться в столицу.

Проблем было достаточно, и разве не ими стоило заниматься?

Вместо этого я думал о глазах-звездах, и о молнии, впившейсяв мою правую руку.

О, милый друг, в детстве твой брат был так гармоничен, так правилен, но со временем, когда выпитого им вина и пущенной им крови становилось все больше и больше, он растерял эту гармоничность, эту правильность, и остался раздерганный, раскоординированный, не способный себя контролировать, все худшее в нем усилилось, а лучшее ослабело.

Но, слава богам, он все еще оставался великолепным, и ты увидишь, насколько.

Ну да ладно, до великолепия еще далеко, пока оценим глубину падения.

Так вот, злой и не слишком разумный зверь, я не умел думать ни о чем, кроме паскудной подлости Октавиана, и ненависть моя к нему все росла.

Впрочем, объективно, милый друг, скажи мне, в чем пока что была такая уж паскудная его подлость? В том, что он заявился ко мне заполучить то, что ему причиталось? А то бы я не заявился? И заявился бы и получил.

В любом случае, первым делом я решил заново подружиться с сенатом.

— Друзья, понимаю, — сказал я. — Не всегда у нас с вами складывались отношения, более того, частенько мы стоим на разных позициях, однако я со своей стороны готов к сближению, и я хочу от вас того же. В конце концов, разве у нас есть другая задача, кроме как избежать новой опустошительной гражданской войны? Я готов пойти на уступки, мы с вами не должны враждовать, и я знаю, что у этого мира есть цена.

Не лучшая моя речь, а если добавить к этому то, что она не слишком доброжелательно звучала, становится и вовсе весело.

Однако, неожиданно в городе снова появился Цицерон, и многие утверждали, будто он хочет вести со мной переговоры от имени сената. Мне это, понятное дело, не добавляло оптимизма.

Помнишь, мы сидели с тобой в саду, и я смотрел в небо и кидал в него камни.

Я говорил:

— Луций, я запутался.

А ты говорил, что мы справимся.

— Я в тебя всегда верю, — сказал Луций. — Даже когда никто больше не верит. Ты выкрутишься снова. Всегда так бывало.

Я сказал:

— И правда, как мама умудрилась родить такую пагубу? Ты же у нее получился.

Ты нервно дернул плечом.

— Не совсем.

— Но в общем и целом.

— Марк, — сказал ты. — Неудивительно, что ты запутался. И я запутался. Знаешь, в чем я уверен целиком и полностью?

— В том, что я сам виноват и опять облажался?

Ты покачал головой.

— Цицерон тоже запутался.И Октавиан. И даже Брут с Кассием запутались тоже.

— Да, — сказал я. — Цезарь оставил нам всем задачку.

Ты цокнул языком и сказал.