Книга Марк Антоний, страница 320 – Дария Беляева

— Нет, — сказал Октавиан. — Честно говоря, об этом я не думал.

— Кроме того, я умею быть быстрым, очень быстрым. А твой Пухляш и ты, вы одинаково медлительны.

— Спасибо за критику.

— О Юпитер, как же я мечтаю тебя разозлить.

— А я мечтаю, чтобы ты поделился со мной бесценным опытом, приобретенным тобой во множестве сражений, — с готовностью ответил Октавиан.

— Ты меня бесишь.

Он улыбнулся.

— А ты меня радуешь, Антоний.

Мы замолчали, глядя на яркое пламя костра. Небо было таким звездным. Октавиан перевел взгляд на него.

— Я не боюсь умереть, — вдруг сказал мне Октавиан.

— Похвально, — ответил я.

Октавиан добавил:

— Потому что этого не боялся Цезарь. Вот что на самом деле важно.

Я подумал, что он поговорит со мной так же искренне, как тогда в палатке, когда мы решили все поделить на троих. Но, видимо, благотворное присутствие спящего Лепида (мы оставили его присматривать за Римом) было в тот раз решающим.

Октавиан надолго замолчал, а потом сказал разве что:

— Я рад, что скоро все закончится, Антоний.

Всего-то. А я ожидал, что мальчишка расчувствуется.

В любом случае, степень его привязанности к Цезарю стала мне абсолютно понятна. И я понял, что руководит им не только и не столько пустое тщеславие, а еще и верность. И тут я его понимал. Один из немногих аспектов, в котором я его понимал.

Рано утром мы с Октавианом простились, и я выдвинулся вперед. Не то чтобы тепло разошлись, но мирно.

О, ты знаешь, сколь быстрым я умею быть. Гнало вперед меня не только желание мести, а еще и сам знаешь, что. Возможность встретиться с братом.

Его могила, о боги, она была так далеко от дома. От мест, которые он любил.

Но стоило ли мне эксгумировать урну? Стоило ли тревожить его душу? Этот вопрос я решал всю дорогу.

Разве Гай не заслужил спать в нашей усыпальнице? С другой стороны, друг мой, вышло так, что он остался там один.

Ты лежишь в Испании, я лягу в Египте.

Если мое завещание еще действительно, скорее всего, я лягу в гробницу, как египтянин. Что приятно, ведь мое тело в каком-то виде продолжит существование.

Но и страшно — тоже. Страшно не лежать рядом с вами. Страшно, что я останусь на чужбине.

Но ты тоже далеко, да, Луций, и ты далеко. Мы не вместе.

И забавно получается, кстати говоря: папа умер на Крите, Гай в Македонии, ты — в Испании, а я, что ж, я в Египте. Семейная история, как это говорила моя детка, одна и та же.

Теперь как-то даже странно, что я привез Гая, а нас с тобой с ним не будет. И он там один. То есть, с родителями, конечно, это мы одни.

А кроме Гая, я думал о Цезаре. Смешная игра слов, правда?

Думал о том, что, наконец, дам бой заговорщикам и вымещу всю свою злость и все свое отчаяние. Смогу уже переступить через то, что Цезаря больше нет, как недавно, благодаря Цицерону, переступил через смерть Публия.

Я надеялся, что Цезарь приснится мне, как Публий тогда. Надеялся, что он будет таким же настоящим. И что мы поговорим.

О, мне было что ему рассказать. В чем повиниться. Чем гордиться.

В любом случае, я подгонял солдат:

— Вперед, ребята! — кричал я. — Сейчас мы всех удивим! Мы долго медлили, а теперь мы будем спешить! Попросите у Меркурия быстрых ног и поднажмите! Цезарь ждет! Уверен, он ждет нас там. Его дух витает вблизи убийц, чтобы увидеть их конец!

О, мои быстроногие солдаты были такими молодцами, что Брут и Кассий даже не поверили в наше приближение.