Книга Марк Антоний, страница 323 – Дария Беляева

Я цокнул языком, оторопев от восхищения. Вот это верность! Вот это смелость! Вот это доблесть!

С такими друзьями — хоть куда. И умирать не страшно.

Я сказал солдатам, приобняв лошадь командира отряда.

— Ребята! Вы, видать, очень расстроены, что этот прощелыга вас обманул! Но, хочу сказать, дело обернулось лучше, чем я желал. Брут, конечно, добыча ценная, но что с ним делать? Вы привели мне не врага, но друга, что намного ценнее и вознаграждается щедрее! Привет, дружочек…

Тут я поправился. Дружками и дружочками были у меня враги, с которыми я намеревался разобраться позднее, или люди, которых я презирал.

— Друг, — сказал я. — Ты обманул меня, но обманул ради спасения достойного человека, которому ты верен. Хотел бы я, чтобы все мои друзья были таковы. Да, если бы все друзья были таковы, пожалуй, мир стал бы лучшим местом. Спасиботебе.

Я обнял этого Луцилия, и он, оторопев, обнял меня в ответ. Так-то он погибать готовился. А тут вдруг — жизнь. Это на всех ярко действует.

— Так, — крикнул я кому-то. — Ну-ка позаботьтесь о нем: перевяжите раны, дайте еды и воды. Это наш гость, а не пленник.

Кстати, правда хороший парень. Не тешу себя надеждой, что он любит меня больше, чем когда-то любил Брута, но, думаю, что не предаст до самого конца. Не такой это человек, чтобы предавать безнадежное дело — и этому я рад. Счастливая звезда свела меня с ним тогда, и всадники были вознаграждены соответственно моей радости.

В общем-то, многие солдаты Брута переходили на мою сторону, я обещал им платить, и я победил — большинству этого было достаточно, а самые упорные сбежали к сынку Помпея.

Брут, упрямый стоик, убил себя сам, бросившись на меч. Это требует больше мужества, чем попросить раба о такой интимной помощи.

К тому моменту, как я нашел тело Брута, оно уже окоченело.

Честно говоря, я страшно расстроился. Знаешь, почему? Я хотел спросить его (Брут — не Кассий, он не плюнул бы мне в лицо). Хотел спросить: зачем, ну зачем? Зачем убил Цезаря, зачем убил моего брата?

И хоть я знал все ответы, мне хотелось услышать их от него и увидеть, изменится ли Брут в лице.

Думаю, все бы с ним осталось по-прежнему. Этот человек знал, что делает.

Я смотрел на его тело и, опять же, не испытывал ни злости, ни радости. Вернее, радость была — радость победы. Но она имела мало отношения к смерти Брута.

Я не выдержал и спросил его, уже холодного и жесткого, как деревяшка.

— Брут, о Брут, зачем ты лишил меня брата? Зачем? Цезарь — вот чью кровь ты пролил за идею, которая у тебя была! И теперь он отмщен! Но мой брат не был виновен перед тобой ни в чем! Ты должен был дождаться меня и выразить всю свою ярость за мои бесчинства! Может, и битва окончилась бы по-другому!

Брут остался бессловесным, как и следовало ожидать.

Мне было тяжело смотреть на его благородное, но искаженное предсмертной мукой лицо. Ему ужасно не шла эта пошлая болезненность. Я стащил с себя дорогой пурпурный плащ (он стоил целое состояние, ты знаешь, что я люблю сильно, так это роскошный шмот) и набросил его на Брута.

— Приведите мне Гортала, — сказала я. — Пусть ведет меня на могилу брата. От Брута в этом смыслебудет мало пользы.

Гортала, отдавшего непосредственный приказ о казни нашего с тобой брата, я велел не трогать ни при каких условиях, он должен был дожить до моей победы и оценить ее сполна.