Книга Марк Антоний, страница 338 – Дария Беляева

Да, так вот, все сияло — салют на небе, браслет на Антилле. Когда салют закончился, мы пошли купить мороженого.

— Какое хочешь? — спросил я.

— Фруктовое разное! — сказал Антилл. Я улыбнулся лавочнице.

— Ты уж сделай фруктовое разное ему. А мне послаще, не знаю, что тут самое сладкое.

— Карамельное, наверное, — улыбнулась она.

— Ну тогда карамельное.

И мы пошли посидеть к морю. Дул весьма прохладный ветер, и я закутал Антилла в свой плащ.

— Только маме не говори, — сказал я. — Про мороженое, что мы его ели, когда так холодно.

— Не скажу, — заверил меня Антилл. Я подмигнул ему, а потом надкусил вафельный рожок снизу и принялся вытягивать мороженое.

— Гляди! — сказал я. — Как папа может!

Антилл попытался сделать то же самое, но обляпался и отморозил себе зуб.

— Эх ты, — сказал я, вытирая воротник его туники и собственный плащ, которым Антилла обернул. — Тебе еще учиться и учиться. На, подержи мое мороженое! Нет, не ешь! Ладно, ешь.

Антилл засмеялся, а потом вдруг замолчал, глядя куда-то вдаль, на бушующееморе.

— Там корабли? — спросил он. А я подумал, как же легко дети переключаются с мысли на мысль.

— Да, — сказал я. — Точно, там корабли. Далеко. А вон маяк. Он светит кораблям, чтобы они не разбились о камни и благополучно добрались домой или в гости.

Антилл вздохнул.

— Чего грустишь? — спросил я.

— За корабли, — сказал Антилл, но мысль свою пояснять отказался. Дети — сложные натуры. Куда сложнее, чем мы привыкли думать.

— А знаешь, что мы сейчас делаем? — спросил я, чтобы его подбодрить.

— Сидим у моря, — сказал Антилл. — А ты не замерз, папа?

— Я никогда не мерзну, — сказал я. — Я же великолепный Марк Антоний. Ты тоже великолепный Марк Антоний, не забывай об этом. И все-таки, родной, что мы сейчас делаем?

Антилл сказал:

— Разговариваем.

— А еще?

— Мы ели мороженое, но больше не едим.

Я улыбнулся ему и поцеловал в макушку.

— Мы делаем воспоминания, — сказал я. — Твои воспоминания, мои. Когда-нибудь ты станешь взрослым, а я — старым. И мы будем вспоминать, как мы здесь сидели. И соленый ветер. И корабли, и маяки. И мороженое.

— И то, что я испачкался?

— Да, — сказал я. — Но это будет не так позорно, как сейчас, обещаю тебе. Мы с тобой создаем твою жизнь. Жизнь состоит из воспоминаний, хороших и плохих.

— Как будто ты кладешь их в сундук, — сказал Антилл задумчиво. А я подумал: до чего же он похож и на меня, и на Фульвию. Смешной ребенок, у него глаза Фульвии, но мои кудри, и мой нос. Теперь это было видно сильнее, чем когда бы то ни было.

Я сказал:

— Сейчас тебе кажется, что это очень приятный вечер. Ты положишь его в свой сундук и достанешь через много лет. И тогда увидишь в нем то, чего не видишь сейчас.

— Что?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Пока никто не знает. Может, ты подумаешь, что я плохой отец.

— Ты лучший папа в мире!

— Потому что я отдал тебе мороженое?

— Потому что ты отдал мне мороженое, — согласился Антилл. Я потрепал его по волосам и взглянул на черное афинское небо, столь прекрасное, что не передать словами.

Я сказал:

— Папа тебя любит. Ты должен это знать. Просто обожает. И твоих братьев и сестер. И даже Антонию.

— Антонию? — спросил Антилл.

— Ну, твоя единокровная сестра. Ты ее и не помнишь, наверное. Она живет с ее мамой. Ее я тоже люблю.

— Понятно, — сказалАнтилл легко.