Книга Марк Антоний, страница 342 – Дария Беляева

Когда мы закончили, она долго лежала, раскинув руки, удивленная и даже испуганная. Пот блестел на ее светлой коже драгоценными капельками, я слизывал их, они были солеными, как кровь, и такими приятными. Я не вполне осознавал, что происходит, чувствовал себя подхваченным большой волной, неведомо куда направлявшейся. Рука моя все еще кровила, я поднял ее над своей головой, и капли крови упали мне на макушку: одна, вторая. Так же помазал я и Поликсену, к которой был прежде совершенно равнодушен, и которую в тот момент любил столь сильно.

— Ты блядский Дионис, — выдохнула Поликсена, не то в ужасе, не то в восторге. Я поцеловал ее или, скорее, укусил, а потом встал и, голый, подошел к зеркалу. В голове толком не было никаких мыслей. Я рассматривал свое тело, вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал. Потом, совершенно счастливый, пустой, но наполненный, я потянулся к ближайшему сундуку, открыл его и достал оттуда бычьи рога.

Я приставил их к голове и улыбнулся себе самому, а, может, и кому-то еще.

— Я блядский Дионис, — сказал я.

Как это говорят?

"Я Диониса зову, оглашенного криками «эйа»!

Перворожденный и триждырожденный, двусущийвладыка,

Неизреченный, неистовый, тайный, двухвидный, двурогий,

В пышном плюще, быколикий, «эвой» восклицающий, бурный,

Мяса вкуситель кровавого, чистый, трехлетний, увитый

Лозами, полными гроздьев, — тебя Ферсефоны с Зевесом

Неизреченное ложе, о бог Евбулей, породило

Вместе с пестуньями, что опоясаны дивно, внемли же

Гласу молитвы моей и повей, беспорочный и сладкий,

Ты, о блаженный, ко мне благосклонное сердце имея!"

И неистовый, и мяса вкуситель кровавого, и бурный. И даже двухрогий. Разве только что не трехлетний.

Мне было ясно, чего я хочу от мира, а, главное, от себя самого, и куда я двинусь дальше.

Я облизнулся, глядя на бычьи рога, приставленные к моей голове. Поликсена за моей спиной истерично засмеялась.

Вот, все, теперь спокойной ночи. Столь бурное чувство — я хочу и не хочу его вспоминать.

Я люблю тебя, так хочу успеть все тебе рассказать.

Твой брат, Марк Антоний.

После написанного: вот почему для моей детки я всегда бычок.

Марк Антоний, брату своему, Луцию, по которому он так скучает.

Здравствуй, Луций, милый друг, перейдем сразу к делу. Пишу ли я тебе для того, чтобы вновь пожаловаться на эту свою странную жизнь?

И да, и нет. С одной стороны все вполне хорошо, даже здорово, настроение приподнято, я — полон сил.

С другой стороны, принципиально ничего не меняется, и тебе, должно быть, скучно уж читать, как я сижу в Александрии и смотрю на безоговорочную, теперь уже точно, победу щенули.

Все так и есть. Происходит мало что, кроме попоек и пустых рассуждений над картой. Все глупо, но я не жалею.

Это дурацкий конец, но он ожидаем. А великое благо ожидаемой смерти в том, что к ней можно подготовиться. Я и готовлюсь. Теперь все так хорошо вспоминается. Я думал, что память слабее, что у нее ограниченная сила доставать предметы из темноты. Это не так. Память — огромный свет, и он льется на мой мир, и делает его прекрасным и наполненным смыслом.

Во всяком случае, я знаю, для чего все это. Для меня. Моя детка спрашивала себя, да и меня тоже, в чем великий смысл, зачем была она.

Мой ответ таков же — для меня. Хотя, как я понимаю, правильный ответ в том, что она была для нее самой. Так считают стоики — каждый проходит этот свой путь, достойно или нет. Каждый начинает его и каждый заканчивает.