Книга Марк Антоний, страница 357 – Дария Беляева

Корма была позолоченной и, казалось, сама она создана из света, так беззаветно он нырял в золото и возвращался оттуда сильнее прежнего.

Я сглотнул. Мой въезд в Эфес? Что? Какая глупость.

Я забыл о нем тут же. Казалось, даже погода покорилась царице Египта. Приятный ветер рассеял жару и превратил ее в дурной сон. Послушный, он разносил благовонные дымы от многих и многих курительниц, с которыми ловко управлялись рабы, раскручивая их так и этак.

Удивительно, правда? Сколь прекрасно и сколь ужасно я почувствовал себя.

Я увидел лишь ее тень, неясный силуэт, над которым такие же неясные силуэты разгоняли воздух опахалами, хоть погода к этому уже и не располагала. С радостью и восторгом мальчишки, я кинулся к причалу. Сам понимаешь, как все это было дивно, и сколь сильно впечатлило меня.

А когда я взошел на ладью, то еще больше того, что царица Египта вокруг себя соорудила, меня впечатлила она сама.

О боги небесные, и боги подземные, и боги всего на свете — никогда я не видел женщины, столь роскошно одетой. Под сенью из нежнейшей, расшитой золотом ткани, она лежала в одеянии, украшенном серебряными и золотыми нитями. Ткань одеяния была безупречно белой, словно снег в Альпах, которого царица Египта никак и никогда не могла видеть, и не могла вдохновиться им. Однако расшита она была таким количеством драгоценных нитей,что свет, падая на мою детку, возводил вокруг нее совершенно неземное сияние.

На голове ее сверкал пурпуром и золотом головной убор, в котором греки часто изображают богиню любви, широкий, высокий, не похожий на корону, но выглядевший еще внушительней и ярче.

Люди кричали, приветствовали ее, скандировали:

— Афродита! Дионис!

Я облизнулся. О, я представил, что, если мы соединимся с ней здесь и сейчас, на глазах у всех, народ будет приветствовать это, словно таинство.

Столь красива она была в сиянии, окружавшем ее, столь совершенна и удивительна, что я почувствовал боль: в глазах, в сердце, в горле. Будто бы смотреть, только смотреть на нее было уже непереносимо для человека, для его слабой природы. Я сделал пару шагов к ней и остановился, стараясь справиться с нахлынувшим возбуждением. Я хотел взять ее прямо там, у всех на глазах. Царица Египта улыбнулась мне.

— Здравствуй, Антоний, — сказала она. — Как я мечтала увидеть тебя.

— Здравствуй, Клеопатра, — ответил я, облизнувшись снова и пытаясь справиться с очередной волной возбуждения. Царица Египта оглядела меня с ног до головы, взгляд ее остановился у моего живота, потом скользнул и ниже, она чуть прищурилась и улыбнулась шире.

— Надеюсь, тебе понравилось мое прибытие, — сказала мне царица Египта. — Я старалась впечатлить тебя, но боялась переборщить.

Я прокашлялся и сказал:

— Венера во плоти. Если ты не богиня, то и сама она не справилась бы лучше.

Моя детка чуть вскинула брови, а потом сказала:

— Но я богиня.

— Но ты богиня, — повторил я.

— А ты бог, Антоний.

— И об этом я тоже стараюсь не забывать.

Вокруг нее был такой же маскарад, как и вокруг меня на въезде в Эфес, только вместо сатиров и вакханок — купидоны и нереиды.

— Об этом сложно забыть, глядя на тебя, — сказала она. Я подошел еще ближе и вдруг вспомнил, что моя детка некрасива. Я ведь уже видел ее в Риме, и тогда она показалась мне едва ли не дурнушкой. Некрасива, да. Не так, как красивы женщины в очевидном смысле, во всяком случае.