Книга Марк Антоний, страница 454 – Дария Беляева

Но, видать, оттого, что Скарп был человек мудрый, он и предал меня. Узнав о том, что Кирена перешла на сторону Октавиана, я был более в горе, чем в ярости.

— О несчастный Марк Антоний! — воскликнул я. — Стоит ли тебе жить, если дружба твоя так мало стоит для людей, а твои надежды тают, как утренняя дымка!

В тот момент, помню, я выхватил меч и попытался вонзить его себе в живот. Луцилий и Аристократ удержали меня, им было сложно со мной справиться даже вдвоем, и я хорошенько наподдал обоим, сопротивляясь.

Жалею ли я, что тогда меня удержали?

Пожалуй, да. В тот момент я ощущал как никогда сильную решимость умереть. Не разум, но чувства мои — они были ярки и готовы. И я на самом деле мог совершить все без страха и сожалений с силой, которая, как я полагаю, помогла бы мне закончить дело быстро.

Друзья держали меня, а я кричал:

— Зачем? Зачем это все нужно? Зачем отдалять неизбежное!

И Аристократ сказал:

— Потому что это и есть жизнь — отдаление неизбежной смерти.

Он всегда был такой философский парень, еще в молодости. А я, в общем-то, нет. Зато Луцилий сказал:

— Потому, что еще нет вестей от Канидия, друг Антоний. Будь добр к своим друзьям, дождись этих вестей. А дождавшись, решай как знаешь. Представь себе нашу боль, если дело твое еще не проиграно, и мы узнаем об этом, когда сам ты окажешься мертв.

О, он нашел нужные слова. Я позволил им увезти меня, отчаявшегося, в Александрию.

Помню, мы с Луцилием беседовали, я говорил ему:

— Не понимаю, чем я все это заслужил, друг мой?

А он отвечал мнечестно, безо всякого лукавства.

— Такова была твоя жизнь, Антоний. Если ты не жалеешь о том, как прожил ее, то прими и горькие плоды и сладкие с одинаковым достоинством.

Очень мудрые слова. Стоили ли все плохие вещи, со мной произошедшие, всех хороших? Думаю, да. Те слова Луцилия отпечатались в моем сердце, и они поддерживают меня в минуту тоски.

А тогда Луцилий дал мне еще кое-что. Маленький резиновый мячик из тех, которые называют попрыгунчиками, они легко и игриво отскакивают от любых твердых поверхностей и с радостью устремляются вверх.

Мячик был синий с белыми разводами. Похож был на летнее небо в облаках. Я поигрался с ним и только потом спросил:

— Это чего?

— Игрушка моего сына, — сказал Луцилий. — Он давно умер, еще в совсем юном возрасте.

— Сочувствую, — сказал я.

— Он был очень умный мальчик. Однажды я переживал по какому-то незначительному поводу, в молодости мне это было свойственно, а он играл с этим мячиком. Мы разговорились, и мой сын сказал: когда тебе грустно, смотри на этот мяч. Он подпрыгивает высоко, а потом падает. Но, падая, снова отскакивает от земли. И чем выше он взлетает, тем с большей высоты падает. А чем с большей высоты он падает, тем выше взлетит снова.

Я сказал:

— Мудро.

— Он говорил все это менее гладко, время отшлифовало для меня те слова. Да, даже если в твоем случае мяч больше не взлетит, просто думай о падении как о чем-то, что происходит лишь после полета.

— Какой все-таки мудрый ребенок, — сказал я.

— Дети бывают мудрее нас.

А я подумал: какое счастье, что Цезарион и Антилл отправились в Египет с моей деткой. Как хорошо, что сейчас они в безопасности.

В Александрии меня встретила царица Египта, она была столь взволнована, что я не узнавал ее. У нее был план: сбежать из Египта со всеми своими сокровищами, с остатками войска. Она уже предприняла отчаянный рывок, но он не удался: при попытке выйти в Аравийский залив несколько ее кораблей было сожжено.