Книга За глупость платят дважды, страница 31 – Саша Фишер

— Боюсь, что понимаю, но продолжайте! — Шпатц хлопнул ладонями по коленям, едва сдерживая смех.

— Так вот, — Крамм сделалзначительное и серьезное лицо. — Распахиваются двери благопристойного приюта, входит герр Хаган во всем блеске и с орденами, с ним еще компания вервантов самого высокого полета. А в зале на белом рояле играет юноша, одетый только в вульгарный макияж и украшения, еще трое мальчиков умащают свои упругие тела ароматными маслами, сопровождая этот процесс страстными вздохами и возгласами, а остальные воспитанники, одетые в чулки, перьевые боа и кокетливые шляпки, жеманно ждут своих возлюбленных папиков, выстроившись у облицованной мрамором стены.

Шпатц не выдержал и расхохотался. И даже снова потянулся за бутылкой шерри, хотя больше не собирался сегодня пить. По крайней мере до тех пор, пока они не позавтракают.

— Должно быть, шумиха была просто до небес? — Шпатц налил половину рюмки и поставил бутылку.

— На самом деле нет, — Крамм развел руками. — Историю довольно быстро замяли, приют закрыли, куда дели того Гогенцоллена — неизвестно. Возможно расстреляли по-тихому, а может сослали в какую-нибудь глухомань.

— Например, в Аренберги? — Шпатц криво усмехнулся.

— Не исключено, но тут уж точно ничего сказать не могу, — Крамм придвинул к себе пепельницу и закурил. — Но после этой истории у всех остальных Гогенцолленов начались одни сплошные проблемы. С одной стороны, все вроде бы скрыли. Приют закрыли по какому-то очень пристойному поводу, список клиентов этого притона, кажется, так и остался в тайне, тут Гогенцоллен вроде как удержал марку и спас от расстрела и опалы не один десяток приличных людей, но слухи поползли, понимаешь?

— Понимаю, — Шпатц кивнул. — В Сеймсвилле такое обязательно сделали бы достоянием общественности. В газетах бы тему мусолили, подозреваю, не один год. Хотя там за мужеложство не расстреливают. Просто не очень одобряют.

— Шварцланд другое дело, — Крамм выпустил несколько дымных колечек. — Если бы Гогенцоллен оказался бы в центре политического заговора или, хотя бы, контрабандой занимался, то его обязательно бы громко и публично заклеймили. Но такой вот непристойный скандал считается... В общем, про такое не принято писать в прессе. Даже всякие запрещенные листки бы не решились предавать это огласке.

— Хм, мне казалось, такие газетенки должны любить всякие скандалы... — задумчиво проговорил Шпатц, вспоминаяпочему-то Беннингсена. — Неужели нагнали такой секретности, что даже протестные правдорубы испугались?

— Да нет, не в этом дело, — Крамм махнул рукой. — Вся эта тайная пресса — компания насквозь политизированная. Они спят и видят себя вершителями судеб и рубителями правды. Только эта правда обычно касается гражданских свобод и громких политических заявлений. А тут какие-то мужеложцы... Боюсь, что вся наша запрещенная пресса во главе в Лангерманом тогда просто сделала вид, что вообще ничего об этой истории не знала. Хотя мимо них скандал точно не прошел.

Шпатц хмыкнул, допил шерри и встал. Критически осмотрел себя в зеркале. Да уж, ночь, проведенная в сырой камере, не прошла бесследно для костюма. Мятый, покрыт пятнами, рукав надорван, на скуле наливается синяк, не очень большой, но вполне заметный.

— Да уж, сейчас я представляю собой просто образцового аристократа, — пробормотал он себе под нос. — Знаете, герр Крамм, я вдруг подумал... А откуда этот местный Гогенцоллен вообще узнал, что я здесь? Мы вышли от фрау Бенедикты и пришли в гостиницу, нигде не задерживаясь. Даже если она немедленно схватила телефонную трубку и сообщила своему брату, или кем он там ей приходится, что в Аренберги прибыл настоящий Фогельзанг, то он никак не мог бы успеть написать письмо и доставить его портье.