Книга Пионерский гамбит 2, страница 127 – Саша Фишер

Долго не мог уснуть.

Хотелось ворочаться, но я сдерживался, очень уж громкий это был процесс на наших кроватях. Просто лежал и смотрел в темноту.

Где-то совсем рядом сверчал сверчок. Я попытался вспомнить слово, которые бы описывало эти звуки, но не смог. Трр-трр, тррр-трр. Зато вспомнил, как в «Теории большого взрыва» обсуждали, что период между «трр-трр» напрямую связан с температурой воздуха. И что, теоретически, вполне возможно сделать термометр на «сверчковой тяге».

А еще я подумал, что мне наконец-то нравится быть Кириллом. У него отличные друзья и подруги, он занимается любимым делом и вообще прекрасно проводит каникулы. Несмотря на склочную Марину Климовну, которая, конечно же, даже не подумает попросить прощения за несправедливость. Но это все равно ничего не испортило. Даже наоборот. Придало остроты что ли.

— Ты чего не спишь? — прошептал с соседней кровати Мамонов. — Нам вставать уже через пару часов.

— Разве уже утро? — удивился я.

— Ты забыл что ли? — хмыкнул он. — Мы же идем встречать зорьку. В четыре часа подъем.

— Ой, правда забыл! — хихикнул я и осторожно, чтобы сильно не шуметь, сел. — Пойду водички попью.

Я встал, стянул с тумбочки тетрадь Кирилла и ручку и вышел из палаты. На улице было прохладно и тихо. Даже сверчок замолчал, наверное, его мои шаги напугали. Я вдохнул ночной хвойный воздух. Почему-то возникло ощущение, как будто в последний день отпуска. Когда знаешь, что утром самолет, который увезет тебя с теплого безмятежного курорта обратно, в полную забот и волнений реальнуюжизнь.

Я сел на прямо на землю под фонарем и открыл тетрадь не последней странице.

Занес ручку над чистым листом в клетку.

«Привет, Кирилл!» — подумал я.

Хотелось так много сказать этому парню. Дать какой-нибудь совет, может быть? Напутствовать, чтобы он ни в коем случае не бросал писать, и не слушал своего отца и его придурка-приятеля.

Рассказать ему про его друзей. Про надежного, как скала, Мамонова. Про задорного фантазера Марчукова. Про рассудительную Цицерону. Про меланхоличную и удивительную Друпи. Про Шарабарину, девушку, в которую я почти готов был влюбиться. Про Елену Евгеньевну и наш «пространственно-временной континуум». Про Марину…

Я грустно улыбнулся.

«Спасибо тебе, Кирилл! — подумал я. — Я многому у тебя научился, на самом деле».

Я посмотрел на пустую страницу. В голове роилось всякое. Что Кирилл, когда вернется в свое тело, может повести себя как дурак и испортить все то, что я для него тут устроил. Что надо бы его предостеречь, как-то предупредить, помочь…

А потом я закрыл тетрадь, так ничего в ней и не написав.

Ничего он не испортит.

Почему-то я был в этом уверен.

Сверчок мне на трр-тррыкал, наверное, что мои каникулы подошли к концу как раз в тот момент, когда я действительно полюбил быть Кириллом.

А может быть прошло отведенное время — ровно половина каникул.

А может быть, мне все это просто кажется с недосыпа, и я никуда не денусь, а просто продолжу жить здесь, в эпоху заката Советского Союза, в теле чужого пацана, который как-то связан со мной настоящим, но я так до конца и не понял, как именно.

Я вернулся в кровать, но так и не смог заснуть до самого нашего супер-раннего подъема. Когда я сам был в лагере, традицию встречать зорьку как-то уже подзабыли. Про нее только рассказывали разные байки, и даже обещали как-нибудь устроить ночной поход через лес до холма с видом на открытое небо. С собой — консервы, хлеб и сырая картошка. А на стоянке где-то за территорией лагеря уже ждет подготовленное костровище, где мы будем зябнуть в серой рассветной прохладе, смотреть на огонь и на постепенно светлеющее небо. И ждать, когда из-за горизонта покажется ярко-оранжевый бок сонного солнца.