Книга Вниз по кроличьей норе, страница 40 – Марк Биллингхэм

— Так что, ты бы знала? — Я немного выждала. — О таком всему персоналу сообщили бы, верно?

— Откуда такой интерес? — Феми явно начала испытывать озабоченность или смущение, я так и не смогла понять.

— Это часть моего расследования смерти Кевина, — объяснила я.

Она покачала головой, все еще помахивая передо мной стаканчиком с водой, а потом взмахом руки предложила «добровольцу» обойти меня сбоку.

Я повернулась к нему и улыбнулась.

— Мы скоро закончим.

— Полиция уже задавала нам эти вопросы, — сказала Феми.

— И что вы им ответили?

— Боюсь, что мне не разрешено обсуждать такие вещи с пациентами.

— Вполне возможно. — Я просунула голову практически в окошко. — Но кто-то все-таки убил Кевина, причем наркотики явно имеют к этому какое-то отношение…

— Тебе нужно отойти в сторонку, Алиса…

— …и я собираюсь выяснить, где он их брал.

«Доброволец» у меня за спиной что-то буркнул, отступая назад, чтобы уступить дорогу размашисто шагающей по коридору Донне. Повернувшись, я подмигнула ему, когда она без остановки прошкандыбала дальше. Объяснила:

— Она сжигает калории после завтрака.

— Забирай свои таблетки и ушлепывай. Не видишь, другие пациенты ждут? — Феми слегка повысила голос. — Ты вообще собираешься уходить?

Я опять повернулась к ней.

— Это как посмотреть.

— Хочешь, чтобы я Маркуса сюда позвала?

На миг мне подумалось, уж не попросить ли ее именно об этом. Я уже давно размышляла, не лучше ли первым делом расспросить о наркотиках в комнате Кевина как раз Маркуса, но в итоге решила, что прямой ответ, скорее всего, получу от Феми. Однако пока пришла к выводу, что нет смысла втягивать менеджера отделения, пока мне это не понадобится.

Еще раз улыбнувшись, я взяла стакан с водой. Заглотила вначале оланзапин, потом вальпроат натрия, проследила, как Феми ставит птичку в моей карте и самым коповским своим тоном произнесла:

— Спасибо за помощь.

* * *

В тот же день после полудня я сидела в музыкальной комнате с Большим Геем Бобом, болтая о том о сем и — как водится, — об этом самом, когда возле сто тридцать шестой палаты вдруг началась какая-то заварушка.

— Я как-то трахался с полисменшей, — грузил мне в тот момент Боб.

— Да?

— На заднем сиденье патрульной машины.

— Как мило. А она включила синюю мигалку?

— Клянусь, я всегда думал, что женщины в форме играют за другую команду… Без обид, но сама знаешь, об чем я. А эта сама не своя оказалась до этого дела — такое, блин, вытворяла!

— А она сняла с тебя твою комбинашку?

Как всегда, Боб совершенно не просекал, что я над ним просто прикалываюсь, так что гордо ухмыльнулся и прогнал еще что-то про свою «толстую морковку», когда нашу возвышенную беседу прервал натуральный бедлам в коридоре.

Крики, вопли… Голос мы не узнали.

Сто тридцать шестая палата — это место, куда сажают всех доставленных полицией (согласно разделу 136 Акта о психическом здоровье, отсюда и неофициальное название). Так называемое «безопасное место», в которое полиция обязана помещать задержанных на улице/в пабе/где угодно, если есть подозрение, что им требуется экстренная психиатрическая помощь и их необходимо держать под наблюдением.

Правда, в тот момент это место было трудно назвать особо безопасным.

Позже я выяснила, что этот парнишка — вряд ли старше семнадцати — был задержан после того, как кто-то из публики звякнул в «три девятки»[45], заметив, как он выплясывает прямо в потоке несущихся машин на Северной Кольцевой. Одному богу известно, зачем ему это понадобилось или что привело его в такое возбужденное состояние, но санитары уже носились взад-вперед с мрачными лицами, огрызаясь друг на друга, в то время как бедный мудила, запертый в палате, орал как резаный и бился головой о стекло.