Книга Страшная тайна, страница 150 – Алекс Марвуд

– Чудно!

– Было очень поздно.

– Так кто же плакал?

– О, это был дядя Шон, – говорит она. – Он понял, что не сможет выставить дом на продажу, пока не починит его. Он очень эмоциональный, когда дело касается денег, дядя Шон.

– Плакса. – Хоакин презрительно фыркает.

– Давайте, вы двое, доедайте этот отвратительный ужас. Папа Коко будет гадать, где вы, – говорит Мария.

Именно такие зимние рассветы заставляют его радоваться тому, что он жив. Когда туристов уже не так много, а пески речного устья пусты, миллион оттенков красного просачивается сквозь вчерашние облака, а слева от него по-прежнему ревет Атлантика. Все неоднократно предупреждали его, что в несезонное время на побережье все по-другому, что побережье покажется ему мрачным, но именно мрачность привлекала его. Всегда привлекала. Джон никогда не был любителем штиля и замков из песка. Сердитые воды трогали его кельтскую душу так, как никогда не трогали шезлонги и пальмы.

Чип и Канаста бегут вперед по песку, подбадривая друг друга, чтобы достойно встретить этот день. У них густая шерсть, а на берегу полно всякого хлама – им тоже нравится зима. Нет спотыкающихся детей, обвиняющих в этом колли, нет семейных пикников и тявкающих мелких собак, рыбацкие лодки все убраны до прилива или стоят на лодочной станции на ежегодном техническом обслуживании, а песчаная полоса со всеми ее приливными водоемами и тайнами существует только для них двоих. Чайка опускается на кучу чего-то черного – огромное дерево водорослей, сорванное с места и унесенное приливом в устье реки, рыболовная сеть, небрежно сброшенная с заднего борта траулера, – и собаки ускоряют темп, бочком, с лаем, приближаются к ней, пока чайка не отлетает в сторону с возмущенным воплем. Джон не пытается их отозвать. Они знают, что в это время года лучше в воду не заходить, и в их распоряжении целый пляж.

Ветер все еще сильный. Он плотно закутался в свой плащ из промасленной кожи, нахлобучил на редеющие волосы плоскую шапочку и надел две пары перчаток, чтобы руки не отваливались, но уши уже начинают болеть. После того воспаления двадцать лет назад они уже никогда не были прежними: перепады температуры, давление в салоне самолета, фоновая музыка – все это теперь досаждает. В карманах у него всегда есть средства от насморка, но боль усиливают остатки рождественской простуды. Он останавливается, снимает шарф с шеи, наматывает его на голову, шапку и все остальное и плотно завязывает вокруг подбородка. «Я, наверное, похож на бабушку в степи, – думает он. – Разве не удивительно, как возраст и комфорт со временем уничтожают даже самое укоренившееся тщеславие?»

Прошло восемь лет, а ему все еще трудно поверить, насколько изменилась его жизнь. «В Воксхолле я чувствовал себя таким старым, – думает он. – Старался выглядеть так, будто мне нравится окружающая обстановка, в то время как люди вокруг становились все моложе и моложе, а мое тело уже не выдерживало стимуляторов, необходимых для того, чтобы идти в ногу со временем. И вот я здесь, теперь у меня нет ни спортивного тела, ни похмельных возвращений под утро. Двадцатилетний я содрогнулся бы от мысли, что однажды я окажусь в одиночестве и в глуши, а любовью всей моей жизни станут Чип и Канаста, но таким счастливым я не был никогда. Эпплдор – маленькое местечко, полное сплетников, и пробираться через толпы приезжих в сезон – та еще морока, но так здорово выходить утром из дверей квартиры, когда соседи приветствуют тебя, и я наслаждаюсь удовольствием на лицах людей, когда они находят идеальноеожерелье из морского стекла, замечательнуюдеревянную перекладину для крикетных ворот, выбеленную водой, самую красивуюпроржавевшую вагонную сцепку в магазине. И что с того, что они привезут ее домой в Бейсингсток и будут спрашивать себя, о чем они вообще думали?»