Книга Страшная тайна, страница 93 – Алекс Марвуд

– Бедная моя девочка! – Мария спускается по ступенькам на своих изящных каблуках и заключает Руби в долгие крепкие объятия. – Ты, наверное, измучена, – говорит она. – Как ты, дорогая?

Руби испускает всхлип, а затем что-то блеет, будто потерявшийся ягненок. Ее плечи дрожат, и я чувствую себя виноватой. Это, наверное, так легко. Если Мария может это сделать, то почему я не могу? Все, что нужно ребенку, – это обнять его и сказать, что все будет хорошо.

Клаттерсраки несколько секунд неловко мнутся на гравии. Надо не забыть позже рассказать Руби про их прозвище. Ей понравится.

– Мы привезли цветы, – говорит Имоджен, явно желая быть замеченной.

Мария кивает и подхватывает цветы одной рукой, не переставая обнимать Руби. Большие белые восковые тепличные лилии. Я думала, люди больше не приносят цветы на похороны. Уверена, что в объявлении о похоронах в Timesбыло написано «никаких цветов». Клаттерсраки на мгновение застывают в замешательстве, явно удивленные тем, что не их приветствовали в первую очередь, затем направляются к дому.

– Роберт внутри, надо полагать? – спрашивает Чарли через плечо.

– Да, – отвечает Мария. – Они в гостиной. – Она поворачивается и снова обнимает Руби. – Милая, мне так жаль. Твой дорогой папа. Я знаю, как сильно ты его любила.

Я вижу, как плечи Руби напрягаются, затем она расслабляется. Она не намерена спорить. Потому что в этом вся суть таких отцов, как наш. Может, он и был дерьмовым отцом, но другого у нас не было. Я чувствую волну жалости к себе. Боже, какая жизнь сложная штука. Нам постоянно твердят о семьях и безусловной любви, но никто даже не представляет, насколько это сложно. Как сложны эти чувства. Как тесно соседствуют любовь и ненависть.

Через полминуты Мария отпускает Руби, гладит ее по щеке и сжимает ее руку. Затем она раскрывает свои объятия для меня, и, неожиданно для себя, я обнимаю ее в ответ. Мне всегда нравилась Мария. Из папиных друзей она была единственной, кто проявлял настоящую теплоту. Единственной, кто относился к нам как к людям, расспрашивал о нас самих, угощал нас напитками и мороженым, смеялся над нашими шутками. В один дождливый тосканский выходной, когда мне было восемь, а Индии десять, она научила нас играть в пинокль. Это было до того, как мама и папа разошлись, но уже после того, как они начали пропадать из дома, шипя под нос проклятия друг другу. После этого карточные игры стали для нас спасением. Я и по сей день могу порвать любого в «дурака».

– О девочки, – говорит она, – какой ужасный повод снова увидеться.

Она отпускает меня и забирает сумку Руби. Протягивает руку за моей, но я качаю головой.

– Проходите в дом. Там где-то есть чай. Уверена, вы не отказались бы от кусочка пирога.

– Как Симона? – спрашиваю я. Не потому что мне не все равно, а потому что знаю, что такое хорошее воспитание.

– Она… – Мария хмурится. – Господи. Думаю, она именно в таком состоянии, как вы ожидаете. Держится изо всех сил. Входите. Думаю, все уже здесь. Мы принесем чай и устроим вас. И полагаю, мне лучше выяснить, чего хотят Клаттербаки. Я знала, что они приедут рано, но не думала, что нам придется развлекать их через пять минут после их приезда. Ну, что ж. Сегодня явно именно такой день.

Она протягивает свою свободную руку и снова сжимает руку Руби.