Книга Алиби Алисы, страница 65 – Си Джей Скьюз

Первый зал. На всех четырех стенах — красные прямоугольники. Один и тот же красный цвет. Больше ничего.

— Не понимаю, для чего вообще это нужно было делать?

— Но ведь они провоцируют реакцию, разве нет? — смеется Пэдди. — Вот у тебя — гнев. Может быть, в этом все и дело.

— Я уже пришла злая, — отвечаю я.

Пэдди же разглядывает их бесконечно: под разными углами и на разном расстоянии. Впитывает. Переходим в следующий зал. Пять стульев. На одном из них лежит огромное белое яйцо.

— И это тоже искусство? — спрашиваю я. — Яйцо на стуле?

Он подъезжает поближе, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Разве оно ни о чем небе не говорит? Первозданно-белое яйцо на потрепанном старом стуле с поломанной спинкой.

— Только то, что кто-то положил яйцо на стул.

— Оно не лежит на стуле. Оно висит надстулом. Видишь проволоку?

— Теперь вижу.

— И что этоговорит тебе?

— Что кто-то повесиляйцо над стулом.

Пэдди возводит глаза к потолку и переезжает в следующий зал. Пара пожилых мужчин в углу покровительственно улыбается ему вдогонку — еще один несчастный в инвалидном кресле. Я вперяю в них негодующий взгляд, заставляя ретироваться,а Пэдди возвращается, берет меня за руку и увлекает в следующий зал.

Вереница медленно бредущих куда-то невообразимо худых остроносых людей в странных угловатых одеждах, указывающих друг другу на что-то вокруг. «Что это за хрень? Что за дерьмо?» — хочется крикнуть мне. Но я молчу. Из-за Пэдди. Ему здесь нравится, а я пришла сюда ради него. Но какая-то тревога постоянно гложет меня.

Останавливаемся перед следующей инсталляцией. Пэдди прямо сияет.

— Ну а как тебе это?

— На дереве висят стеклянные банки, — отвечаю я, сложив руки на груди.

— И?

— На дереве висят пустыестеклянные банки.

— Посмотри на ствол.

— На дереве со стеклянным стволом и живыми ветвями висят пустые стеклянные банки.

— Не могла бы ты сходить в их сувенирный магазин, пока я тут закончу?

— Все это так смехотворно, Пэдди! Неужели это не бесит тебя? Ты потратил годы в художественном колледже, а какие-то ничтожества выставляются в собственной галерее.

— Но я нахожу все это изумительным.

— Что? Висящий на стене пылесос? Сдутый шарик? Пролитую на чистый лист краску? Этоты находишь изумительным?

— Да. Ты неправильно на все смотришь. Не докапываешься до сути.

— Еще как докапываюсь. Все это просто дерьмо. Прости меня, это, конечно, твой мир, но… — я останавливаюсь у прислоненной к стене палке. — И это тоже искусство?

— Это воплощение жизненного кризиса, — говорит он, смеясь.

— Нет, это всего лишь прислоненная к стене палка.

Следующий экспонат представляет собой кусок голубого шелка, движимый по полу туда-сюда маленьким паровозиком, бегающим по кругу.

— А что воплощает вот это?

— Ну а что думаешь ты?

— Море. Море, влекомое паровозом.

— Вот видишь.

— Что значит «вот видишь»? А это что? — останавливаюсь рядом с большим стеклянным ящиком, внутри которого стоит мраморная скульптура, заваленная горой одежды так, что виднеется только задница.

— Искусство, поглощенное повседневным бытом.

— Пошли дальше.

— Тебе все надо объяснять.

— Нет. Просто я хочу видеть настоящее искусство, созданное кем-то, кто хоть немного может рисовать.

— Думай о том, что видишь, как о головоломке. Попытайся решить ее. Неужели ничто из этого ни о чем тебе не говорит?