Книга В темноте мы все одинаковы, страница 104 – Джулия Хиберлин

Труманелл, Одетта, я– все трое, погибшие непонятно ради чего, лежим в безымянных и неизвестных могилах на дне озера или в поле. Над нами проплывают рыбаки. Любители пеших походов, сами того не ведая, топают по нашим костям. И одуванчики множатся, множатся, множатся…

Мой «глаз» и «нога» Одетты – все, что останется от нас и что найдут в земле сто лет спустя.

Засовываю поваренную книгу обратно на полку, не долистав до конца. Глаз болит, видит нечетко, читать невозможно. Но образы все так же мелькают в мозгу. Шпильки и блестки. Странные каракули. Окровавленные пальцы Труманелл.

Полтора часа лежу на кровати Одетты, положив пистолет на подушку рядом с собой, и жду, когда стемнеет. Вентилятор заглох и замер, так что теперь слышен каждый звук.

Мне будто снова десять лет.

Но даже тогда я не сдавалась.

Ровно в девять вечера я захлопываю входную дверь. Грохочу чемоданом по гравию. Несколько раз мигаю фарами. «Случайно» включаю сигнализацию.

Все это проделывается в темноте: надо, чтобы соседи знали, что незнакомка уезжает на своей белой машине, но не видели моего лица.

Срываюсь с места, взвизгнув шинами. Стекла опущены, Уэйлон Дженнингс[72]включен на полную мощь.

Всем! Всем! Всем! Девчонка выехала из Синего дома.

Отъехав примерно на милю, вклиниваюсь в ряд припаркованных машин. Наверное, тут вечеринка. Семейства среднего класса, в которых есть подростки с правами; на подъездной дорожке не развернуться. Да и ладно, как раз сойдет спрятать машину.

Набираю номер, который Финн оставил на доске. Гудок. Второй.

– Телефон Финна, – говорит женский голос.

Беззаботно. Слегка надменно. Едва не кладу трубку.

– Здравствуйте, – говорю я. – А Финна можно?

Пауза.

– Его сейчас нет. Могу я чем-нибудь помочь? – говорит собеседница с упором на слове «я», будто она управляет жизнью Финна.

– Просто передайте, что звонила Энджел. – Имя я произношу томно, как его, по моему мнению, произнесла бы стриптизерша. Понятия не имею, зачем мне вдруг захотелось помучить незнакомку на другом конце провода.

– С удовольствием передам, – отвечает она, хотя вряд ли выполнит обещание.

Следом я на всякий случай обзваниваю все отели города. Везде автоответчик говорит, что отель закрыт в связи с ремонтом крыши и устранением последствий наводнения.

Подумываю о том, чтобы отправить Бетти по почте в ФБР и выдвинуться домой, где в следующем списке дел значится: «Купить простыни (наверное, голубые) на длинную односпалку себе в общежитие».

Вместо этого я бегу обратно в дом Одетты.

Меня резко будит Вилли Нельсон[73], поющий «Голубые глаза плачут под дождем».

Спросонья не могу сообразить, где я.

Полоска света под дверью. Подо мной стопка одеял.

«Ноги» Одетты.

Ах да. Снова в кладовке. Песню Вилли я поставила на звонок Финна.

– Что? – выдыхаю я в трубку.

– Ты мне звонила, – говорит Финн.

– Который час?

– Почти полночь. Что случилось? – Его голос становится нетерпеливым.

– Хотела сообщить, как идут дела. – Я откашливаюсь. Во рту по-прежнему горечь, несмотря на старые мятные леденцы из кармана пальто в шкафу. – Я упаковала вещи на благотворительность.

– Прекрасно, – равнодушно бросает Финн. – Все?

– Перебрала то, что было на кухне. Тарелки. Поваренные книги. Хотите оставить что-нибудь на память?

– Я же говорил. Все на свалку. – Ни малейшего колебания в голосе.